Я спросил:

— Вам кажется, что рыбинспекция работает неэффективно?

На мгновение бритва в руках Согомоныча дрогнула, но в следующую секунду она так же ровно и легко поползла по моей намыленной физиономии…

— Стараются… — Он кивнул за окно, на призыв расстрелять убийцу Умара Кулиева. — Скоро тут такое начнется! Каждую весну у них настоящая война на море. Автоматы, вертолеты… Сами увидите. Главное, все равно никого не поймают. А если поймают — то мелкую сошку. Не знаю, как это там у них выходит, но крупная никогда не попадается. Может, с вашим приходом что-то изменится…

Я прервал его философствование:

— А если конкретно?

Согомоныч обтер свою раздвижную опасную бритву о белый листочек, вздохнул и категорически отрезал:

— Я думаю, большего вам никто не скажет.

— Может, и скажет. Кроме того, существует уголовная ответственность для тех, кто знает о совершенном преступлении и молчит.

Согомоныч пожал плечами. Мы были вдвоем. К его уютной частной лавочке никто нас не слышал.

— Дай-то бог… Но не думаю. У нас не Сицилия, но длинный язык могут отрезать в два счета…

— Бывают и такие случаи?

— О, сколько хотите! — Согомоныч предпочел переменить тему. — А вы, оказывается, не только на воду смотрите! Освежить? Тонкая туалетная вода «О'жен», Франция! Совершенно необходима мужчине — Он заговорщицки на меня взглянул, словно уже все знал обо мне и Анне Мурадовой.

Я-то полагал, что по крайней мере еще неделю мы можем встречаться совершенно спокойно.

— Спасибо, — сказал я, кладя на стол художника его гонорар. — Сейчас, правда, мне предстоит свидание не с женщиной. Я бы сказал, с одним из наиболее мужественных мужчин города. Кстати, когда свадьба у сына Кудреватых?

— В субботу. На той неделе.

Бала ждал меня в кабинете вместе с болезненной, средних лет блондинкой, которую я видел на похоронах Пухова, — она разговаривала тогда с Анной Мурадовой.

Когда я вошел, женщина испуганно оглянулась.

— Это Татьяна Ивановна, вдова Ветлугина, — представил ее Бала. — Мы только начали… Значит, в ночь, когда это случилось, дома вы не ночевали? — спросил мой помощник у Ветлугиной.

— Я работала. А кроме того… Видите ли… У нас две квартиры. Мы жили то у него, то у меня. А иногда каждый уходил к себе…

Я сел. Ветлугина тревожно взглянула на меня, снова обернулась к Бале.

— …Сходились, расходились. Одно время Саша страшно пил. Его направляли в ЛТП, он давал мне слово не пить, не выдерживал…

— А в последнее время перед его гибелью?

— Последнее время держался… Но я боялась оставлять его одного, когда у меня были ночные дежурства. Соседи и прочее. Он у меня не прописан…

— Тогда он ночевал у себя?

— Да. Ивтуночьтоже. Япришлаутром, была в уверенности, что он дома. И вдруг приходит его приятель… Садык…

— Баларгимов Садык, — пояснил мне Бала.

— Все его зовут Садык. Сказал: поехали они на качкалдаков. Саша стал давать ему прикурить, перевернул лодку. Произошел выстрел… Там все записано. — Она показала на уголовное дело, лежавшее на столе перед Балой.

Мы помолчали все трое, наблюдая, как Гезель поливает над балюстрадой цветы, что-то тихо мурлыкая под нос для своего малыша.

— Вы раньше Баларгимова знали? — спросил я.