Мы помолчали все трое, наблюдая, как Гезель поливает над балюстрадой цветы, что-то тихо мурлыкая под нос для своего малыша.

— Вы раньше Баларгимова знали? — спросил я.

— Видела несколько раз. — Ветлугина снова насторожилась.

— Муж дружил с ним?

— Дома он у нас никогда не был. Я вообще не любила его. компании. Ничего хорошего… Одна пьянка! Знаю, что они встречались. Саша последнее время был на инвалидности, не работал…

— Травма?

— С легкими у него было плохо. Вообще-то он подрабатывал, только в штате не состоял. У нас своя машина. Смотришь, подвезет кого-нибудь. Заплатят.

— Вообще-то он рыбак? Она замялась.

— Иногда приносил рыбу.

— Осетрину?

— Ну да… Но где брал? Этого не знаю. — Я продолжал расспрашивать:

— С Касумовым вы знакомы?

— Первый раз слышу.

— Ваш муж помогал тушить ему «козлятник». Его кличка

— Мазут.

— Мазут — я слышала.

В кабинет постучали, это был Хаджинур Орезов.

— Извините, Игорь Николаевич. Я не знал, что вы не одни.

— Я скоро освобожусь.

Прежде чем дверь закрылась, я разглядел в коридоре приземистого, с черными живыми глазами мужчину, смахивавшего по одежде на рыбака, Я понял, что это Баларгимов.

— Сколько уже прошло, как он утоп? Года два? — У него был грубоватый глухой тенор, речь — простая, и я не почувствовал в нем ни робости, ни испуга ни перед нами, ни вообще перед вызовом в прокуратуру. — Небось и косточки уж давно сгнили!

Он сидел на том же стуле, что и Ветлугина, тяжело и свободно, ни разу не оглянувшись на дверь.

— Как все вышло? — спросил Бала.

— Ну, как…

Баларгимов повторил сказанное им на допросе, не путаясь и ничего не добавляя.

— …Когда перевернулись, я отплыл немного, чувствую — дно. Кричу: «Монтер! (Кличка у Сашки такая.) Ты где?» «А темно. Мы ушли метров на сто от берега. Хоть глаза выколи… Где искать? Сам мокрый. Все утонуло. Думаю: „Козел! Сам выберешься, не мальчик. Верзила под потолок!“ Потянул домой, а назавтра прихожу, спрашиваю: „Сашка приходил?“

— „Нет!..“

Я ощутил знакомую грубую манеру общения — следствие сурового жизненного опыта, непоказного презрения ко всему — к смерти, к жизни, к тому, что происходило раньше, потом, вчера, завтра.

„Странно: его фамилия ни разу не упоминалась среди браконьерских…“ подумал я.

— Вы сразу заявили в милицию? — спросил Бала.

— В этот день не пошел. Подумал: нажрался после купания, спит где-нибудь! А на другой день пошел.

Баларгимов был одинаково презрителен — это чувствовалось из его рассказа — и к самому себе, и к погибшему и не собирался от нас это скрывать.

— …В милиции объяснение написал. Потом несколько раз еще вызывали, допрашивали. Свозили на место. Я показал. Там под водой камни. Там и ружье нашли. И мой рюкзак.

— А что с вашим ружьем?

— В рюкзаке осталось. Я так и не собрал его.

— Вы член общества охотников?

— Был. Сейчас уже выбыл. Думаю снова вступить…Что? — Он показал на дверь, вслед ушедшей Ветлугиной. — На меня, что ли, бочку катит? Так, во-первых, мы с Сашкой друзья. Что нам делить? А потом: зачем бы я к ней пошел? Она и не знала, что он на охоте, и с кем — не знала! Я сидел бы дома и молчал в тряпочку.