Бала спросил:

— Вы работаете?

— Осмотрщиком кабеля. На южном участке.

— Зарплата большая?

— Какая зарплата! — Он махнул рукой. Вошел Агаев.

— Не помешаю? — Из-за неудобства помещения у нас все время гостил кто-нибудь из милиции.

— Нет, конечно. — Я тоже задал несколько вопросов Ба-ларгимову: — Как вы охотитесь на качкалдаков в темноте? Он с любопытством взглянул на меня.

— Птица ведь не видит! Подпускает совсем близко.

— А как подбираете дичь?

— Так и подбираем. Много, конечно, теряется… Начальник! — Он посмотрел на часы. — Мне на работу! Не хочу опаздывать. Назначь другое время!

— Ветлугина жалуется? — спросил Агаев, когда Баларги-мов вышел. — Она думает, что мы ей его воскресим… — В голосе звучала неприкрытая вражда. И, между прочим, никакая она ему не жена. Разбежались. Незадолго до его гибели.

— Развелись?

— Она его бросила: пил по-черному.

— Браконьер?

— Нет, по моим данным. Мы этого дела не вели. — Агаев закурил. Только отдельные поручения.

Мой бывший однокашник был раздражен. Вскоре выяснилась и причина:

— Кудреватых — крупная фигура. Вы не знаете, с кем связались. После того, что случилось, можете считать, что вам здесь не работать…

— Как знать!..

— Нельзя закрывать установку. Так не делают. Это война! Объявление войны!

Стиль самого Агаева был, без условно, иной. На его скромной должности и более работящие начальники всю службу проходили в майорских, а то и капитанских погонах.

Всю текучку Эдик Агаев передал Буракову и Хаджинуру, оставив себе обслуживание областной номенклатуры. Билеты на суда, дефицитные комфортабельные каюты, связь с аэропортами и, конечно, снабжение начальства черной икрой и красной рыбой.

„Цена полковничьей папахи…“

— Может, я поговорю с Кудреватых? — спросил Агаев. — Он простой, отходчивый. Настоящий мужик!

— Да нет. Спасибо.

— Вас, говорят, можно поздравить? — спросила Анна, когда наш заказ не вызывающие аппетита слова: „два комплекса“ — был принят. — Вы успели нажить врага среди сильных мира сего?

Мы сидели за столиком в длинной череде других, расставленных вдоль стен продолговатого узкого помещения.

— Неужели об этом уже известно? — Я удивился.

— О закрытии пусковой установки? Конечно! И о том, что Сувалдин дал телеграмму…

Официантка поставила перед нами тарелку с жижицей: „луковый суп“. Длинные волоконца от куриного желтка ветвились на дне.

— Вы разворошили самое гнездо…

— Время покажет, кто прав!

— А в это время убийца Сережи Пухова наслаждается свободой!

— Это недолго продлится. У меня такое чувство, что дело раскроется в целой серии здешних преступлений. Если, конечно, меня до этого отсюда не выставят…

— Будем надеяться.

— И все-таки надо бы поспешить… Раскроется в „комплексе“… — Я заметил, что единственный человек, которому я мог бы сейчас охотно рассказать о своих планах, была эта, в сущности, мало знакомая мне женщина. А отнюдь не моя жена. — Как все преступления, совершенные устойчивой группой.

— Вы считаете, Пухова убила устойчивая группа?

В отличие от Анны, разговаривая, моя жена быстро все смекала и быстро-быстро задавала вопросы мне, словно стремилась поскорее освободить меня от необходимости продолжать.