О! Он никак не хотел себя считать нарушителем, по чьей вине в море ушли тонны нефтепродуктов из-за никуда не годной системы очистки и блокировки, которыми никто не хотел заниматься! Эта работа не приносила ни денег, ни славы, и за нее не давали ни Героев, ни грамот.

— …Люди нацелены на большие свершения… — кричал браконьер.

И благодаря странной его логике, благодаря лицемерной демагогии многих десятилетий в этой конфликтной ситуации, я — рыбинспектор, поставленный представителем всего, что не может ни слова сказать за себя — плавающего, растущего, обитающего на дне бассейна, накрытого теперь масляной, уничтожающей все блевотиной сажкомбината, — выглядел в его, директорской, интерпретации как человек никчемный, живущий инструкциями, не видящий ничего вокруг, глубоко равнодушный к судьбе страны, поскольку сажа, которую выдавал на-гора Кудреватых, где-то там, в недоступных прокуратуре сферах, сложным образом оборачивалась в конвертируемую валюту и просыпалась на всю страну, и в первую очередь на Восточнокаспийск, обильными осенними золотыми дождями.

— О чем говорить, когда вы образовали мертвую зону! Уничтожили одним махом рыбное стадо! Вы понимаете, что вы сделали… — В запале я пренебрег важным правилом: не увеличивать нагрузку на человека, находящегося в раздраженном состоянии, а, наоборот, дружелюбно стремиться вывести из него — в таком случае больше вероятности, что поведение его не станет и вовсе агрессивным. — Я вынужден закрыть установку. Сегодня же вы получите от нас письменное предписание…

— Прокурор области отменит ваше указание! — заорал он.

— У него нет прав!

— Есть еще обком партии…

— Аонпричем?

— Обком, по-вашему, ни при чем? Вы выше обкома? — Еще раньше, до того как разговор наш перешел на крик, Кудреватых вернулся к столу, выдвинул ящик, что-то поискал в нем, не нашел, задвинул, вернулся назад. — Обком партии вам не указ?

— Мы выполняем указания Генерального прокурора…

— Вот и договорились! — продолжал орать на меня Кудреватых. Он вернулся к столу, пошарил в ящике — по-видимому, выключил диктофон. — Обком для тебя никто!

Я нарушил золотое правил о службы и уже пожинал плоды этой оплошности. Было бы куда дипломатичнее, если бы, перед тем как закрыть установку, я бы пришел к директору со словами извинения:

— Вынужден! Пойми правильно. Жмут на меня! И Кудреватых понял бы!

— Я не обижаюсь… — Подумав, он, может, пригласил бы меня на свадьбу своего сына. Судя по всему, там должна была собраться вся восточнокаспийская элита.

А вместо этого! Оскорбленный и униженный, вернувшись, я поднял трубку и неожиданно для себя позвонил Мурадовой. Она была на месте.

— Я не буду называть себя. Интересно, узнаете ли вы, кто вам звонит…

— Уже узнала! — Я почувствовал, что ей приятен мой звонок, она ждала его.

— Как вы смотрите, если мы вместе пообедаем, конечно, если вы не избавились от этой неудобной привычки…

— Представьте, не успела!

— Очень хорошо.

— …Взять, к примеру, рыбкомбинат! — Чистые пухлые пальцы Согомоныча бегали по моему лицу, не причиняя никаких неудобств. — Рыбкомбинат никогда не выполнял плана, а всегда был с наваром… — Он не мог работать молча.

— Как? А очень просто. Бегут в обком. Так и так… «Конец квартала, а рыба не идет…» Оттуда звонок Сувалдину: «Пустите рыбкомбинат в заповедник! В порядке исключения!»

До меня не сразу дошел смысл долгого его монолога, но, подытожив, я понял: Согомоныч и какая-то группа людей, близких ему, связывали свои надежды на оздоровление обстановки с моим появлением.