— Ты музыкант, дитя мое, — ворчал на меня претор Ларций. — Ты выдающаяся исполнительница. Ты должна иметь свою публику, а не клиентов.

— Я предпочитаю видеть в них почитателей, господин. — Поскольку я какое-то время была проституткой, причем относительно недавно, я понимала разницу между почитателями и клиентами. Кроме того, даже если я не могу сама выбирать себе слушателей, по крайней мере, я могу выбрать мужчину, которому позволю ухаживать за мной, а это уже что-то да значит. Рабам приходится довольствоваться тем скромным выбором, который им предоставляет жизнь. — А что плохого в том, если я время от времени развлекаю красивого молодого воина?

— Да, но ты развлекаешь их только тогда, когда они дарят тебе дорогие подарки.

— У меня есть сын, ради которого мне приходится копить деньги, — ответила я, пожав плечами.

— Но подобные вещи могут сослужить артисту плохую службу. — За этой фразой последовал вздох огорчения. — Пусть ты и рабыня, но это вовсе не означает, что ты никогда не выйдешь замуж.

— Я не хочу выходить замуж. Закон не признает браков между рабами. Жену и мужа могут разлучить после смерти хозяина, и тогда они больше никогда не увидят друг друга.

Глаза Ларпия как будто видели меня насквозь.

— Да ты, я смотрю, киник, дитя мое.

— Да, господин. — Я поцеловала пухлую руку Ларпия, устыдившись своей редкой вспышки гнева. Иногда у меня не было никакого желания петь для его друзей. В такие минуты мне хотелось совсем другого — почитать книгу или погулять с сыном, как будто я обычная молодая женщина. Но я не обычная женщина, я рабыня, хотя и довольно везучая, которой посчастливилось иметь доброго хозяина.

— Что же, возможно. Будет лучше, если ты не станешь выходить замуж, — ответил Ларций. — Не могу представить себе мужчину, который взял бы тебя в жены с незаконным ребенком.

«Что он сейчас делает»? — Моему сыну уже исполнилось пять лет, и он был сушим кошмаром. Сущим кошмаром и точной копией своего… впрочем, не важно, чьей копией он был.

Слишком поздно.

Думать об Арии — значит допустить ошибку, хотя сейчас это и не доставляло мне такую боль, как раньше. Раньше же думать о нем было сродни тому, как если бы меня разрывали на части раскаленными добела щипцами. Нет, теперь щипцы успели остыть. Вместо того чтобы рвать на части, они лишь… щиплют.

Это всего лишь воспоминания, с раздражением думала я, отходя от Ларция. Но воспоминания никуда не исчезли, не ослабели ни на йоту. Я все еще помню легкую щетину на его подбородке. Помню каждый шрам на его теле, и сейчас мысленно провожу по ним пальцем. Арий целует меня. Арий, окровавленный и дрожащий от возбуждения, стоит на арене. Арий, удивляющий меня своим глухим грудным смехом. Арий, сжимающий меня в объятиях.

В первые дни моего пребывания в портовом борделе я мечтала лишь об одном: как мне переправить в Рим записку моему любимому. «Я в Брундизии. Приезжай и забери меня отсюда». Но в те дни у меня не было денег даже для того, чтобы отправить письмо. Позднее, когда деньги у меня появились, я отправила безумное страстное письмо на север, но ответа не получила. Последовали долгие недели ожидания, когда от тоски разрывалось сердце и перехватывало дыхание. Никакого ответа. Впрочем, ничего удивительного.