|
Ничего подобного я за всю жизнь не видел. Самое плоское, самое безлюдное место на всех планете, Праземля забвения. Там день за днем идешь-идешь и не видишь ровным счетом ничего. Ни деревца, ни кустарника, ни травинки. Ничего, лишь белую потрескавшуюся землю до самого горизонта. Земля на вкус соленая, и где-то далеко горизонт сливается с горами, огромное кольцо гор словно вибрирует в лучах солнца. А тебе чудится, что ты видишь воду, видишь блеск волн, но это только мираж. Крутом — мертвый мир, и, передвигаясь, ты все время приближаешься к такому же мертвому, пустому миру. Одному Богу известно, сколько первопроходцев не смогли одолеть его и остались в той пустыне, — нам то и дело попадались белые кости, валявшиеся прямо на земле. Теперь-то всем известно, что доконало экспедицию Доннера. Они застряли в этом соленом мире, а когда наконец добрались до гор Сьерра в Калифорнии, снега преградили им путь, и чтобы хоть кто-нибудь выжил, они стали есть друг друга. Теперь все об этом знают, это вошло в американский фольклор и действительно чистая правда, чистая и неопровержимая. Колеса от телег, черепа, пустые гильзы от патронов — все это я видел там в 1916 году. Громадное кладбище, вот что это было, белый саван смерти.
Первые две недели я писал как одержимый. Никогда до тех пор у меня ничего подобного не получалось. Я не думал, что от масштаба будет так многое зависеть, но оказалось, что зависит, по-другому нельзя было одолеть законы соразмерности и перспективы. Фигуры на холсте становились все меньше и меньше, почти на грани исчезновения. Твоя рука словно жила своей собственной жизнью. Просто дай ей волю, повторял я себе, просто дай ей волю и не тревожься, потом сам все увидишь. Ненадолго мы задержались в Вендовере, подзаправились, потом пересекли границу штата Невада и направились на юг, вдоль кромки горной цепи Миражей. И снова все окружающее поражало меня, но совсем не так, как я ожидал. Горы, снега на вершинах гор, облака, кочующие над снегами. Через какое-то время они начинают сливаться друг с другом и их становится невозможно различить. Белизна, белизна, все новые и новые ее оттенки. Как ты нарисуешь что-нибудь, если не знаешь, если ли оно вообще? Понимаешь, о чем я, а? Все получается как-то не по-земному. Иногда ветер дует с такой силой, что ты свою собственную мысль перестаешь ощущать, а потом вдруг сразу стихает, воздух словно замирает, и ты стоишь и думаешь, не оглох ли. Неземная тишина, Фогг. Единственное, что ты слышишь, это биение собственного сердца и ток крови. Со Скорсби нам пришлось нелегко. Работу свою он, пожалуй, выполнял: вел нас за собой, раскладывал костры, искал пропитание, — но его презрение к нам не уменьшалось, злоба просто распирала его, и он отравлял нам настроение. Ну буквально исходил недоброжелательностью, дулся и плевался, бормотал себе под нос какие-то ругательства, раздражал нас своей угрюмостью. Довольно скоро он так надоел Бирну, что тот даже перестал разговаривать в его присутствии. Скорсби обычно уходил на охоту, пока мы занимались своими делами: Тедди лазал по скалам и проводил свои расчеты, а я пристраивался на каком-нибудь уступе со своими грифелями и красками. Но вечером все равно приходилось втроем готовить еду на костре. Пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, я однажды предложил Скорсби сыграть в карты. Ему это поначалу понравилось, но, как большинство глупых людей, он сильно преувеличивал свои умственные способности. Прикинул, что сейчас обставит меня и выиграет кучу денег. Таким образом обставит во всем, не только в картах, и покажет, кто здесь главный. Мы играли в блек-джека, и ко мне пришли все козыри, он проиграл подряд шесть или семь партий. Его уверенность в своем превосходстве пошатнулась, и он стал играть хуже, заключал безумные пари, пытался блефовать, делал все не так. Я в ту ночь выиграл, наверное, долларов пятьдесят-шестьдесят, а для него это было целое состояние. Увидев, как он расстроился, я попытался исправить положение и сказал, что отказываюсь от денег. |
