Ничего хуже, видно, ему и сказать было нельзя. Скорсби решил, что я смотрю на него свысока, что хочу оскорбить его, что гордость его задета, да еще как. С той поры между нами словно черная кошка пробежала, и ничего исправить уже было нельзя. Я и сам-то был еще тот сукин сын, упрямый, — ты, наверное, уже заметил. Бросил я его умасливать. Раз хочет вести себя по ослиному, ну и пусть себе упирается до второго пришествия. Вот так мы и жили в огромной пустыне — вокруг нас ничего, ничего кроме многомильной пустоты, — и, тем не менее, мы как будто были заперты в тюремной камере, словно делили ее с человеком, который не спускает с тебя глаз, который только и ждет, когда ты отвернешься, чтобы всадить тебе нож в спину.

В том-то и была беда. Огромное пространство постепенно начинает тебя поглощать. Был момент — я дошел до того, что оно мне стало невыносимо, со всей своей чертовой тишиной и пустотой. Пытаешься найти в нем самого себя, а пространство такое огромное, размеры его столь чудовищны, что под конец — не знаю, как это выразить, — под конец оно вообще перестает существовать. Нет ничего: ни мира людей, ни земли — вообще ничего, вот до чего под конец доходишь, Фогг, — кажется, что все — плод воображения, мираж. И сам ты существуешь только в собственном воображении.

Мы шли через середину штата, потом свернули на юго-восток, в область каньонов, — она называется Четыре угла, потому что там сходятся Юта, Аризона, Колорадо и Нью-Мексико. Это было самое дикое место, фантастический мир, кругом только красная земля и невероятные нагромождения скал, словно вырастающих из земли. Они стоят там, как развалины какого-то города гигантов. Обелиски, минареты, дворцы — все одновременно и узнаваемо, и чуждо. Нет-нет да увидишь знакомые очертания, хотя и понятно, что это лишь случайное совпадение, застывшие следы ледников и отпечаток разрушений — миллион лет ветров и стихий. Большие пальцы, глазницы, пенисы, грибы, человеческие фигуры, шляпы. Будто ты складываешь картины из облаков. Теперь все знают, как выглядят те места, ты и сам, наверное, сотни раз видел их изображения. Глен-каньон, Долина статуй, Долина Богов. Именно там теперь снимают ковбойско-индейские картины, каждый вечер по телевизору этот самый чертов человек из страны Мальборо скачет по тем местам. Но из фильмов и картин ты ничего не узнаешь, Фогг. Там все слишком огромное, такое не опишешь и не нарисуешь; даже на фотографиях этого не почувствуешь. Там такой разброс — это все равно что пытаться воспроизвести расстояния в открытом космосе: чем больше видишь, тем меньше может изобразить твой карандаш. Увидеть означает уничтожить.

Несколько недель бродили мы по тем каньонам. Ночевали иногда в развалинах древних индейских поселений Анасази, в жилищах, выбитых в скалах. Это племена, которые исчезли тысячу лет назад, и никто не знает, что с ними случилось. От их культуры остались каменные города, пиктограммы, черепки домашней утвари, а сами люди — ну точно испарились.

Злобность Скорсби все росла и рано или поздно должна была каким-то образом прорваться наружу, это чувствовалось. Был уже конец июля или начало августа, и жара стояла дикая, нам приходилось экономить воду, все были в прескверном настроении. Местность была засушливой и бесплодной, кругом одни заросли полыни, нигде ни деревца. Дошло до того, что в один прекрасный день мы вынуждены были забить осла, а это значило, что два других будут перегружены. Лошади уже начинали выбиваться из сил. Нам оставалось идти пять-шесть дней до городка Блефф, и я подумал, что надо бы как можно скорее добраться туда и подыскать проводника получше. Скорсби предложил срезать путь: это помогло бы нам сократить его до четырех-пяти дней, — и мы отправились его маршрутом по пересеченной местности, причем солнце все время било нам в лицо.