Бурый молча выволок стенд в прихожую и начал пропихивать в дверь. Моя дура была наготове - сразу подтащила кресло поближе к окну, забралась на него и отдернула синюю в звездочках штору.

- Ой, блин… - прошептала она, подоткнула подол и поставила ногу на спинку кресла.

Я понял ее замысел. И ужаснулся последствиям.

- Стой! - закричал я, посылая голос в нужное место, чтобы добиться внятного эха. - Стой, говорю! Застрянешь!

Звук был - вполне удовлетворительный звук, - но она от волнения и с перепугу, видимо, оглохла. Рама поднималась вверх, и дура, не рассчитав, навалилась пузом на подоконник и попыталась вылезти. Тут рама и рухнула ей на поясницу. Но даже если бы Машка чудом осталась висеть в воздухе - она все равно бы застряла, потому что человеку ее сложения изогнуться так, чтобы преодолеть эту щель, просто не дано.

Я окаменел, глядя на брыкающиеся ноги. Вошел Бурый - и тоже озадаченно на них уставился.

- Вот дура, - сказал он.

Ноги были приемлемые - такие не стыдно показать выше колена. Моя дура нажила избыток плоти в щеках, груди, талии и заду, однако ноги как-то сберегла. Взгляд Бурого на них был уже более осмысленным, чем прежние его тупые взоры. Я даже подумал, что вся эта затея - ловушка на мужчину. Но отмахнулся от мысли - это было бы слишком разумно для моей дурехи.

Бурый неторопливо подошел, изучил обстановку, примерился и попытался выдернуть неудачницу из окна за талию, но получил удар пяткой в грудь и отскочил. Хорошо, что дура во время своей эскапады потеряла туфли - иначе лежать бы сейчас Бурому с каблуком в сердце.

Его лицо несколько оживилось. Я даже тревогу прочитал на не слишком высоком челе.

- Держи ее, держи! - крикнул я. - Уйдет вместе с оконной рамой!

Иногда страшно хотелось поговорить, пусть хоть о погоде и ценах на дрова. Не то чтобы я ждал ответа от тех, к кому обращался, но если годами молчать - то и спятить недолго.

Пока я еще пребывал в своем уме. Сумасшедший призрак жил через дорогу - в телесной жизни он был монахом, теперь же вообразил себя уличным акробатом. Он нередко свешивался с крыши вверх ногами и заглядывал в окна последнего этажа. Мои же умственные способности не пострадали от времени.

Бурый молча смотрел на мою дуру. И даже щурился, что могло означать улыбку.

Входная дверь скрипнула, мы разом обернулись.

В прихожей появился монументальный дед с примотанным в области груди поверх застегнутого пиджака жестяным тазом. Зрелище было даже для меня жуткое - дед использовал длинные серые полотенца, вроде тех, на каких опускают гроб в могилу. А Бурый преспокойно смерил деда взглядом, решил, что опасности это полоумное чучело не представляет, и опять повернулся к окну.

- Тут целители принимают? - спросил дед.

- Тут, батя. Заходи, садись, - рассеянно ответил Бурый, примериваясь к ногам.

- Не могу, шайка мешает, - сказал дед и постучал в жестяной таз.

- Ну, стой…

Бурый зашел сбоку, что было разумно.

- Лови ее за обе конечности разом и дергай сильнее, - посоветовал я.

- Мне целитель нужен, врачи не берутся. У меня дырка в груди открылась, из нее так сифонит - занавеска шевелится, - сообщил дед. - Я им в поликлинике говорю: дырка сквозная, навылет, и из нее сзади наперед сифонит, со свистом, сам слышал. Они мне говорят: дедушка, мы дырок не лечим, ищи народного целителя. У вас-то хоть дырки лечат?

- Погоди, батя, - отмахнулся от него Бурый. - Видишь, тетка застряла.

Дед с пониманием оглядел ноги.

- Ничего, справная, - сказал он.

- То-то и оно. Ты, батя, погуляй немного, четверть часика, - распорядился Бурый. - И приноси свою дырку.

Он уже был мне симпатичен своим непоколебимым спокойствием.