— Споткнулся, — сказал Юрий, попрощался с дядей Сашей и пошел дальше.

Возле самого подъезда его окликнул знакомый голос. Голос этот, довольно пропитый, раздался, как обычно, из кустов сирени, за которыми прятался незаметный с дороги столик, давным-давно облюбованный доминошниками. Там, в вечной прохладной тени, от рассвета до заката стучали костяшки домино, раздавались азартные вопли игроков и болельщиков да порой украдкой звякало стекло и булькала жидкость — укрывшись за сиренью от недремлющего ока своих законных половин, мужики попивали портвейн, по русской традиции занюхивая это дело рукавом.

Юрий вздохнул и вполголоса пробормотал: «Черт бы тебя побрал!» Впрочем, ему вспомнилось, как неделю назад он готов был отдать все на свете, лишь бы посидеть вечерок в компании Сереги Веригина, которому и принадлежал окликнувший его голос. Он остановился и обернулся.

Серега спешил ему навстречу, красный, лохматый и встопорщенный. На носу у него багровела свежая царапина, придававшая Сереге какой-то несолидный, вздорный вид. При всем при том красная его физиономия выражала радость, и Юрий знал, что радость эта искренняя. Серега полагал себя великим психологом и знатоком жизни, но все его хитрости обыкновенно были видны невооруженным глазом, из-за чего Юрий давно постановил для себя считать Серегу человеком безвредным.

— Юрик, братуха! — хрипло заорал Веригин, уже издали распахивая объятия. — Живой, бродяга! А у нас чего только про тебя не болтают! А я сразу им всем сказал: нашего Юрика, говорю, так просто не возьмешь. Его, говорю, ломом не убьешь, нашего Юрика! Ну, и кто прав?! Где ж тебя носило столько времени, чертяка?

— С плечом поаккуратнее, — сказал Юрий, ловко уклоняясь от объятий. Это дало ему повод уклониться заодно и от последнего, не слишком удобного вопроса, потому что Веригин немедленно переключил свое внимание на полученные Юрием увечья.

— Так, — протянул он, отстраняясь и с видом знатока оглядывая Юрия с головы до ног. — Рука на перевязи, башка пластырем залеплена… Знакомая, блин, картина. Когда ж ты уймешься-то, браток? Ведь не мальчик уже! Вот, посмотри хоть на меня…

— Вот-вот, — сказал Юрий, — посмотри на себя.

— Чего? — не понял Серега. Потом он спохватился и дотронулся до царапины на носу. — А, это! Так это моя грымза опять бесчинствует. Нет, скажи ты, не баба, а Пиночет! Где был, что делал, почему опять нажрался… И не нажрался я, а выпил с хорошими людьми, ясно тебе, лахудра?!

Последние слова Серега выкрикнул, обращаясь к своему окну — соседний с Юрием подъезд, второй этаж, третье слева, с ядовито-зеленой рамой. Это была тактическая ошибка; орать так громко, наверное, не стоило. На втором этаже немедленно стукнула форточка, в нее просунулась женская голова в неизменных крашеных кудряшках и вкрадчиво произнесла:

— Ты чего это сейчас сказал? Ты чего сказал-то, а? Вот приди только домой, я тебе покажу хороших людей! Я тебе покажу лахудру!

— О! Людок! — обрадовался Серега. — Смотри-ка, услышала, — добавил он гораздо тише. — Не баба, а аэродромный локатор…

— Я тебе покажу локатор! — пообещала Людмила Веригина, у которой действительно был отменный слух. — А ну марш домой!

— Людок, погода-то какая! — залебезил Веригин. — Смотри, Людок, кто приехал!

Сцена была до боли знакомая. «Дома», — снова подумал Юрий.

— Здравствуйте, Люда, — сдерживая улыбку, сказал он торчавшей из форточки голове.

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич! — сладким голосом пропела Людмила Веригина, которая, кажется, действительно только теперь заметила Юрия.