– У нас не тюрьма, – сказал брат Оливер. – Ты можешь уйти, если пожелаешь.

– Я знаю. Не хочу. Просто… Альфред Бройл – такие дела.

Аббат никак не мог понять, что я хочу этим сказать, поэтому просто потрепал меня по плечу и что-то неразборчиво пробормотал.

– Будь хоть мизерный шанс, что это сработает, – сказал я, – я бы остался прямо сейчас. Хоть какой-то шанс. Но я не подхожу для нее, а спустя некоторое время я бы понял, что она не подходит для меня. И после того, как мы исчерпали бы друг друга, мы просто не смогли бы нормально жить дальше. Мне так жаль оставлять ее… с тем, что у нее останется.

– Но что это значит для твоего призвания, брат? Для твоей веры?

– Брат Оливер, – сказал я, – честно говоря, я уже сам не понимаю, во что верю. Верю ли я в Бога, или просто в тишину и покой. Но в чем я твердо уверен: во что бы я ни верил – это не здесь. Единственное место, где я могу обрести то, во что верю – наша обитель.

Шофер автобуса погудел, привлекая наше внимание. Он был недоволен; рассчитывал, что мы останемся за полночь, а его оторвали от твиста в столовой. Просигналив еще раз, он крикнул нам через открытую дверь:

– Вы едете или нет?

– Едем, – сказал я. – Идемте, брат Оливер.

***

Наш автобус отъехал на полквартала от особняка Флэттери, когда мимо – в противоположном направлении – промчался автомобиль. Я привстал и вытянул шею, вглядываясь в заднее окно. Легковушка свернула на подъездную дорожку к дому, где все еще продолжалась вечеринка.

***

Суббота, девять вечера. Я сидел на скамье в часовне, ожидая своей очереди встретиться с отцом Банцолини – впервые с моей поездки в Пуэрто-Рико. У меня накопилось множество грехов, взывающих об исповеди. Мне следовало бы сейчас припоминать их со страхом и чувством раскаяния, но вместо этого я с облегчением и радостью улыбался, видя вокруг привычное окружение.

Дом. Я дома и останусь здесь. Я даже отказался от Странствия за «Санди Таймс», с удовольствием передав эту обязанность брату Флавиану (и путь теперь он беспокоится о цензуре). Внешний мир уже почти улетучился из моего сознания, и я снова становился тем, кем всегда был.

Прежде чем братья Клеменс, Сайлас и Тадеуш стали монахами, один был адвокатом, другой – вором, третий – моряком. Прежде чем я стал монахом, я был монахом, который не знал, кто он.

Занавеска исповедальни зашелестела, и оттуда появился брат Гидеон, в своей новой грубой рясе и с новой мягкой улыбкой. Я сменил его, заняв место в темной кабинке вблизи уха отца Банцолини, и начал запоздало приводить мысли в порядок.

– Благословите меня, отче, – произнес я, – ибо это долгая история.