Мы пересекли центральный холл и вломились в гостиную, где Флэттери вдруг остановился, вытянул руку (ту, что не сжимала меня мертвой хваткой) и возопил:

– Еще ваши?

Я проследил за направлением, куда указывал его палец, и увидел брата Флавиана, увлеченно дискутирующего с полудюжиной юношей студенческого возраста. Все они, похоже, получали неописуемое удовольствие от этого спора. Чуть дальше братья Клеменс и Декстер с коктейлями в руках вели светскую беседу с несколькими представителями семейства Флэттери.

Дэн Флэттери встряхнул меня за руку, крикнув:

– Да сколько ж вас тут?

– Мы все здесь, – ответил я. – Все шестнадцать.

– Боже милостивый!

И он поволок меня дальше, из гостиной в столовую – брат Перегрин отплясывал там фокстрот под «Почем эта собачка на витрине?» с неправдоподобно блондинистой блондинкой, а брат Эли умудрялся под эту же мелодию плясать манки с девушкой, похожей на типичную фолк-певицу – а оттуда к запертой двери (я уже пробовал ее открыть во время поисков). У Флэттери, впрочем, был от нее ключ. Не отпуская моей руки (кисть уже онемела от недостатка притока крови), он отпер дверь, распахнул ее и втолкнул меня внутрь.

За дверью оказался кабинет – крошечный, тесный и ужасно захламленный. Он напоминал офисы инженеров-строителей в передвижных вагончиках: карты, чертежи и кальки, пришпиленные к стенам и друг к другу; покосившиеся неустойчивые стопки бумаг на столе; разрозненные руководства, как попало набитые в узкий шкаф, и громоздкий кондиционер, так глубоко вдающийся в комнату, что сидящему за столом приходилось все время клониться влево или постоянно стукаться об него головой.

Флэттери закрыл и запер за нами дверь – теперь мы остались в уединении и относительной тишине. Гул и гам вечеринки все еще доносились сюда, но нам хотя бы не приходилось орать, чтобы быть услышанными.

Тем не менее, Флэттери заорал:

– Какого черта ты затеял теперь, сукин ты сын?!

– Не нужно кричать, – сказал я. – Я отлично вас слышу.

– Мало того, – продолжал орать он, – что ты украл у меня дочь, так еще хочешь опорочить меня перед семьей и друзьями!

– Вовсе нет, – возразил я. – Мы понятия не имели, что у вас…

– Да мне плевать, понял? Поливай меня грязью, сколько влезет, эти чертовы дармоеды и так постоянно этим занимаются, мне-то что?

– Никто не хотел…

– Но, когда дело касается моей Эйлин, – он потряс кулаком так близко от моего лица, что я разглядел каждый рыжий волосок, каждую рыжую веснушку и каждый сустав, напоминающий формой и размерами колено обычного человека, – тебе лучше следить за своими словами.

– Нас с Эйлин больше ничего не связывает, – сказал я. – Мы расстались.

– Так она мне и сообщила, – кивнул Флэттери. – Она позвонила и рассказала мне все. – Кулак превратился в указующий перст. – Но ты не выполнил свою часть сделки, – заявил он, – так что не смей являться сюда, будто все улажено. Ты заставил Эйлин поверить, что ее родной отец – двуличный лжец и мошенник.

– Ее родной отец и есть двуличный лжец и мошенник.

– А ты-то кто? Ты разбил сердце моей бедной девочке, ты бросил ее навсегда, и не прошло и чертова дня, как ты вернулся.

– В смысле: «вернулся»? Она же в Пуэрто-Рико.

Дэн Флэттери вгляделся в меня, словно стараясь разобрать мелкий шрифт при тусклом свете.

– Ты сейчас серьезно?

– А в чем дело? – Во мне зародилось смутное подозрение, но мне очень хотелось ошибиться. – Она ведь не здесь, правда? Как она может быть здесь? Она же осталась в Пуэрто-Рико.

– Нет, сейчас ее здесь нет, – сказал Флэттери, и я вздохнул с облегчением (и сожалением).