Кэйко закусила губу. Нет, не стоило так резко говорить с ним тогда, подумала она. С другой стороны, речь шла вовсе не о том, что он должен немедленно, еще не выздоровев, взвалить на себя всю ответственность! Доктор Итимура, очевидно, подумав о том же самом, неодобрительно взглянул на жену и покачал головой.

— Ну что ж, Тэйсин-сан, как хотите, — вздохнула она.

В храме уже толпились прихожане, и продолжать дискуссию при посторонних значило потерять лицо. Служба была назначена на десять.

— Что бы ты ни говорила, как бы его ни оправдывала, все равно это ужасно! Я знаю, ты любишь Хидео, и все-таки нельзя так баловать сына! Ты его совсем испортила, и вот результат. Эгоизм и себялюбие, больше ничего. Мне очень жаль тебя расстраивать, но даже старшей сестре я должна сказать прямо, что не намерена благословлять то, как твой сын собирается поступить с женой. Просто скандал!

Старая госпожа Имаи сидела в европейской гостиной своей сестры, и на лице ее отражались все горькие истины, которыми осыпала ее собеседница над чашечками английского фарфора. После вчерашней размолвки Хидео вернулся лишь рано утром. Мать снова попробовала вразумить его. Он не удостоил ее ответом, быстро переоделся и убежал, не стал даже завтракать. Когда дверь за сыном захлопнулась, госпожа Имаи погрузилась в глубокое уныние.

Не в силах больше переживать в одиночку, она решила нанести ранний визит сестре и направилась к ней, как только смогла привести себя в порядок. В течение получаса, подавленно съежившись на заднем сиденье такси, безутешная мать убеждала сама себя, что поступает правильно, хотя вовсе не была в этом уверена.

«Мужчина не способен понять, что приходится переносить женщине, особенно в моем возрасте. Взвалить мне на плечи такую ношу, а потом оставить одну — как это жестоко! Молодая и то бы не выдержала».

Сестры сидели на массивных мягких стульях за кофейным столиком французской работы. По возрасту они отличались всего на четыре года, но казалось, что на все десять. Младшая была стройнее и богаче одета, на пальце ее, демонстрируя состоятельность мужа, сиял бриллиант в два карата. Дверь предусмотрительно заперли, чтобы не дать служанке подслушивать. Хозяйка дома, разумеется, знала о повышенной нервозности сестры, но, услышав неожиданную новость, не смогла сдержать чувства.

— Какой ужас! Как можно так обращаться с молодой женой! — воскликнула она, невольно подумав об опасностях, подстерегавших ее дочь, только что вышедшую замуж.

Госпожа Имаи вздрогнула, только сейчас осознав, какую совершила ошибку. Не следовало выкладывать сестре все. Вначале она собиралась сказать только, что Хидео хочет развестись из-за бесплодия жены, но увлеклась подробностями и сболтнула про беременную любовницу.

— Ужасно! — не унималась сестра. — Хидео ведет себя как избалованный ребенок. Надеюсь, ты все сказала ему по этому поводу?

Несчастная госпожа Имаи размазывала по лицу слезы кружевным платком, бормоча, что ей стыдно, но она ничего не может поделать.

— Если я не дам согласия, — всхлипывала она, — он сказал, что все равно разведется, женится на той женщине и уйдет из дома. Тогда я останусь совсем одна, а ты знаешь, что я такого просто не выдержу. — Ее губы дрожали, слова трудно было разобрать. — Я не могу оставаться одна, с самого детства, ты же помнишь. Папы больше нет, как я буду жить?

Сестра вскочила со стула и возбужденно забегала из угла в угол.

— Какая подлая угроза! Как он мог! Не понимаю, что случилось с молодым поколением. У них нет никаких ценностей, никакого чувства ответственности. В прежние времена сын ни за что не сказал бы такого матери.

Госпожа Имаи смотрела на нее с жалким видом.

— Что я могу поделать? Да, я испортила Хидео, разбаловала его… Ты ведь знаешь, у меня был выкидыш, потом умерла моя новорожденная девочка, а когда родился мальчик, я была так счастлива… Он все, что у меня есть.