Мильфейъ-пардонъ, а эльфийка-то не могла квартиру перевернуть, потому что ушла до того, как мосье отнес домой мои вещи!

— Жак! — воскликнул я. — А на девку-то твою мы напраслину возвели!

— Напррраслину, — печально согласился мосье.

— А все ты виноват! — рассердился я.

— Помилуйте-с, сударррь мой, — Лепо схватился за сердце.

— «Как же-с, как же-с, я же заплатил-с ей хорррошо!» — передразнил я его. — А она-то ушла до того, как ты сундук мой отнес!

Лепо хлопнул себя по лбу.

— Почему сразу не сообразил, дурень? — рявкнул я.

— Дурррень, дурррень, — эту мысль мосье решил вбить себе в голову. — Смешалось все, спуталось!

Окончательно расстроенные, приехали мы в обержу. Половой проводил нас в нужные нумера. Не успели мы постучаться, как дверь отворилась, и навстречу нам, провожаемый Петрушкой, вышел молодой человек с жиденькими усиками.

— Коллежский регистратор Коробочка, — представился он.

При этом он вздернул как-то вверх и одновременно вправо подбородком, словно хотел подчеркнуть этим жестом, что усердием своим непременно дослужится по меньшей мере до тайного советника. Не желая разочаровывать его, я лишь сухо заметил:

— Держу пари, ваше благородие, что ваша вдова умрет-с коллежской секретаршей.

Я был уверен, что никогда ни у кого язык не повернется сказать этому шпеньку «ваше высокоблагородие». Он не успел ответить, потому что мы с Лепо оттеснили его в коридор и мосье закрыл дверь перед самым на прощанье еще раз вздернувшимся вверх и вправо подбородком.

Петрушка, слуга с фантасмагорической фамилией Неуважай-Корыто, помог нам раздеться и собирался идти докладывать, но двери в комнаты распахнулись, и Петр Андреевич сам вышел навстречу.

Выглядел он нехорошо. Жестокая простуда сделала его лицо отвратительным. Следом за ним выбежала и Настасья Петровна. Она тоже мучилась простудой и выглядела еще хуже. Ее щеки безобразно распухли. Я застыл на месте, брезгливо взирая на их болезненно-красные, отекшие физиономии с облупленными носами.

— Батюшка ты наш, Сергей Христофорович, Сереженька! — воскликнул Петр Андреевич.

— Здравствуй, Серж, — простуженным голосом поздоровалась Настасья Петровна.

Петр Андреевич раскинул руки и двинулся мне навстречу, но вдруг остановился.

— Ой, прости, дружище, а целоваться не будем! И не настаивай, не дам! Боюсь тебя, дорогой мой, заразить! — Он замахал руками.

Не припомню, чтобы когда-нибудь сам кидался в его объятия! И уж точно не собирался в этот раз.

— А что же это, Сереженька, от тебя вестей-то никаких не было? — спросил Петр Андреевич.

— Никаких-с, — зачем-то подтвердил Неуважай-Корыто.

— Два месяца ни единой весточки! И не только нам — никому! Мы, признаться, грешны были, — Петр Андреевич с широким размахом перекрестился, — даже худшее подумали! А потом я так сказал, что наш Сергей Христофорович Измаил брал и живым и здоровым вернулся, так неужто ль он Европу не покорит?! Покорил Европу, брат, ведь покорил же?

— Ах, папенька, Серж! — простуженным голосом отозвалась Настасья Петровна. — Как я мечтаю поехать в Париж, в Лондон!

— Так что же случилось-то с тобою, батюшка Сергей Христофорович? — продолжал Петр Андреевич. — Если миссия твоя была тайной, так и не отвечай, главное, что сам ты жив и здоров. И кстати, что это с утра за пассаж такой приключился? Что за барышня с утра к нам пожаловала? Разбудила нас.