— Что — как есть? — Алексей Иванович не сводил с меня пытливых глаз.

— Расскажу, что мною двигала любовь к женщине… И я из ревности напал на князя Дурова…

— И убил человека, — продолжил господин Швабрин, — который, как выяснилось, не имел ни малейшего отношения к предмету твоей страсти.

Я пожал плечами. Алексей Иванович похлопал меня по колену.

— Так, милостивый государь, не пойдет. Вы выставите себя обычным уголовником, который в угоду своим страстям готов убить кого угодно! И самое место вам будет на виселице!

— Но что же мне делать? — спросил я.

— Послушайтесь моего совета, — промолвил господин Швабрин. — И доверьтесь моему опыту.

Глава 46

Граф Рюхович, уполномоченный бургомистром Траумштадта, произвел торопливое дознание. Он опросил немногочисленных свидетелей, коими оказались горничная Лизхен, аэронавтесса Мэри-Энн и конечно же Мирович со товарищи, прибывшие первыми на место преступления. Рюхович спрашивал про Аннет де Шоней, но я отрицал близкое знакомство с нею. Подозреваю, что она скрылась в неизвестном направлении. От дачи показаний уклонился Клавдий Марагур — велетень последовал примеру девицы де Шоней, и о его местонахождении никто не знал. Мэри-Энн, проинструктированная господином Швабриным, утверждала, что, взявшись доставить меня из Меербурга в Траумштадт, ничего не знала о моих планах. В последующем бургомистр издал приказ, запрещающий привязным аэростатам приземляться на крыши зданий.

Небольшую сумятицу в дело внесла Лизхен. Она утверждала, что смерть князя Дурова стала следствием игры в маркиза де Сада. Граф Рюхович долго выпытывал у меня подробности этой игры и степень моего участия. Я неизменно отвечал, что, если князь Дуров и предавался с мадемуазель де Шоней забавам в духе маркиза де Сада, то я уж точно в них не участвовал. Мои показания в этой части разочаровали графа Рюховича. Однако же в конце концов он смирился с тем, что подробности игры останутся нераскрытыми.

Наконец, наступил день, когда граф Рюхович объявил, что следствие закончено, и этот день стал началом новой муки. Я потерял счет времени. Мне казалось, что я провел в каменном мешке целую вечность. Одна мысль изводила меня, лишая последних остатков мужества: когда же будет суд? Когда? С ужасом вспоминал я историю, поведанную мне господином Швабриным, — историю Антона Тарасова и Григория Конева, которые в 1757 году попались на грабеже и сорок лет провели под следствием в застенке, матушке-государыне-то все недосуг было разбираться с мелкими дворянами. И только после ее смерти эти несчастные были освобождены по указу государя Павла Петровича. Своими опасениями я поделился с тюремщиком.

— А что, любезный, — спрашивал я надзирателя, — подолгу ли суда у вас ждут?

— Не извольте беспокоиться, голубчик, — отвечал пожилой тюремщик. — Тут вам Европа, а не Рязань. У нас это быстро!

Однако с тех пор, как граф Рюхович в последний раз переступал порог моей камеры, прошло две недели, но по поводу суда так и не было ясности.

И вновь я вопрошал надзирателя:

— Скажите, любезный, не бывает ли такого, чтобы заключенные годами ожидали своей участи?

— Помилуйте, голубчик! — удивлялся тюремщик. — Да кто ж это будет столько времени дармоедов держать?! Не извольте сомневаться, и месяца не пройдет, как судьба ваша решится. Отправитесь на тот берег Зюденфлюс руду добывать!

— Поскорее бы! — сорвалось с моих уст.

— Да все-то ваш брат торопится! — отвечал надзиратель. — А куда вам теперь спешить?! Теперь вам только жизнью и наслаждаться! Что вам — плохо, что ли?! В тепле, сыты, одеты, сидите себе, никто вас не трогает! Еще припомните эти времена! Жалеть будете, что не ценили!

— Так-то оно так, — соглашался я.