И вновь по залу прошелся гул, гнев с изумлением слышались в голосах. Я вдавил голову в плечи и ссутулился. Ко мне повернулся Алексей Иванович.

— Послушать их, так можно подумать, они только сейчас узнали, по какому поводу мы здесь собрались, — господин Швабрин ухмыльнулся.

Его презрительная ухмылка, относящаяся к присутствующим в зале, ободрила меня и пробудила желание обернуться и посмотреть на всех свысока. Но я не поддался такому искушению, мне следовало быть паинькой и никого против себя не настраивать.

— Прежде, чем мы приступим к делу, я должен узнать, не имеет ли кто-либо возражений против состава суда? — спросил председательствующий.

Возражений никто не высказал.

— Подсудимый, — обратился ко мне пан Марушевич, — вам понятно, в чем вас обвиняют, и согласны ли вы с обвинением?

Я кивнул.

— Вы обязаны отвечать. — Пан Марушевич не спускал с меня пристального взгляда.

— Да, — выдавил я.

— Вы согласны с обвинением?

— Да, — повторил я.

— Ваша честь! — вскрикнул Алексей Иванович так, что я вздрогнул. — Защита протестует против ваших высказываний.

Пан Марушевич с изумлением посмотрел на господина Швабрина. Поступок Алексея Ивановича и у меня вызвал не меньшее удивление и испуг. Он осмелился выступить против судьи с непонятными претензиями, которые наверняка только озлобят пана Марушевича и еще больше настроят суд против меня. А я не сомневался в том, что не нравлюсь бургомистру Траумштадта.

— Что вы делаете? — прошептал я.

— Молчите, я знаю, что делаю! — шикнул господин Швабрин.

— Попрошу вас объясниться, господин Швабрин, — попросил пан Марушевич и добавил: — Я, собственно, никаких высказываний пока и не делал.

Сердце мое сжалось. Я проклинал себя за то, что согласился с назначением Алексея Ивановича моим защитником.

— Ваша честь, — произнес господин Швабрин, — только что вы дважды сказали, что маркиз де Ментье совершил намеренное убийство. Мой подзащитный признается в том, что совершил убийство. Мы предполагаем, что обвинитель считает это убийство преднамеренным. Но нам представляется, что суд может сделать вывод о том, было ли это убийство преднамеренным или случайным, только после того, как рассмотрит все обстоятельства дела. Когда же председательствующий в начале заседания заявляет, что убийство было преднамеренным, тем самым он оказывает давление на суд, что является недопустимым фактом в цивилизованном обществе. Ваша честь, мы конечно же уверены в том, что ваши слова — случайная оговорка, а не предвзятое мнение председателя суда.

Пан Марушевич слушал господина Швабрина с интересом и к концу монолога вид имел растерянный.

— Я назвал убийство намеренным? — переспросил он и поочередно оглянулся на барона фон Бремборта и герцога Эйзеница.

Те придали своим физиономиям скорбные выражения и кивнули в ответ.

— Что ж, господа, — ответил пан Марушевич, — протест защиты принимается. А я приношу искренние извинения обвиняемому и почтенной публике. И прошу мои слова о том, что убийство было намеренным, не принимать во внимание, считать их недействительными, как если бы я не произносил их вовсе.

Я взглянул на господина Швабрина с восхищением. С восхищением и с надеждой, что ему удастся выкинуть еще какой-нибудь фокус, который в корне облегчит мою участь. Тут я вспомнил, что в зале суда должна находиться Валери де Шоней. Я решил ничего не говорить покамест господину Швабрину. Когда мадемуазель де Шоней появится, тогда и разберемся.

— Дамы и господа, — обратился пан Марушевич к залу.