– Мой ребенок может умереть, – отрезала я.

– Ваш ребенок может покинуть этот мир, – поправил меня пастырь, – И уйти к Иисусу.

На глаза мои набежали слезы.

– Пускай заберет какого‑нибудь другого ребенка.

– Шарлотта! – вспыхнул Шон.

Отец Грейди взглянул на меня большими ласковыми глазами.

– Шон подумал, что мне стоит благословить ваше дитя. Вы не возражаете? – И он занес руки над моим животом.

Я кивнула: не время было отказываться от благословения. Но пока он молился над холмиком моего тела, я про себя читала другую молитву: «Оставь мне ее – и можешь забрать всё прочее».

Он ушел, оставив библейскую открытку на прикроватной тумбочке и обещание молиться за нас. Шон спустился проводить его, а я всё не сводила глаз с этой открытки. Иисус, распятый на кресте. Я понимала, что Он познал боль. Он чувствовал, как гвозди рвут Его кожу и дробят Его кости.

Через двадцать минут, приняв душ и переодевшись, я вышла в кухню, где Шон сидел, уткнувшись лицом в ладони. Он казался таким усталым, таким беззащитным… А я столько переживала за себя и за ребенка, что перестала замечать его страдания. Представьте только, каково это: зарабатывать на жизнь спасением чужих людей – и не суметь спасти собственного нерожденного ребенка.

– Проснулась, – констатировал он.

– Думаю пойти прогуляться.

– И правильно. Свежий воздух. Я с тобой.

Он резко встал, и стол пошатнулся.

– Знаешь, – сказала я с вымученной улыбкой, – я бы хотела побыть одна.

– А… Хорошо. Конечно.

И все‑таки я видела, что его это задело. Я не понимала физики нашего случая: мы разделили чудовищное горе, как оно могло нас разобщить?

Шон решил, что мне нужно подумать, навести порядок в мыслях. Но после визита отца Грейди я вспомнила одну женщину, около года назад переставшую ходить в церковь. Она жила на нашей улице, и я порой видела, как она выносит пакеты с мусором. Ее звали Энни. Я знала о ней лишь одно: что когда‑то она была беременна, но так и не родила. И больше не появлялась на мессе. Ходили слухи, что она сделала аборт.

Меня воспитали католичкой. В моей школе преподавали монахини. В нашем классе были девочки, которые беременели, но они либо исчезали из классного журнала, либо уезжали учиться за рубеж, после чего возвращались присмиревшими и пугливыми. Но несмотря на это, я с восемнадцати лет неизменно голосовала за демократов. Возможно, я сама не сделала бы такой выбор, но выбор всё же должен быть.

И вот теперь я стала задумываться, почему сама никогда бы на это не пошла: потому ли, что росла в католической среде, или просто потому, что никогда прежде не сталкивалась с необходимостью принять решение. Потому что раньше мой «выбор» был чисто теоретическим.

Энни жила в желтом, будто бы пряничном домике с садом, где летом распускался лилейник. Я постучала к ней в дверь, не успев придумать, что скажу. «Привет, меня зовут Шарлотта. Зачем ты сделала аборт?»

Слава богу, мне не открыли. Я всё больше сомневалась, стоит ли это делать. Но едва я сошла с крыльца, за спиной послышался голос:

– Здравствуйте. А я думала, мне показалось.

На Энни были джинсы, красная блузка без рукавов и садовые перчатки. Волосы у нее были стянуты узлом на макушке, на губах играла приветливая улыбка.

– Мы же с вами соседи, верно?

– Мой ребенок болен, – выпалила я в ответ.

Она скрестила руки на груди, и улыбка ее мигом растаяла.

– Мне очень жаль, – бесцветным голосом сказала она.

– Врачи говорят, что если она выживет, – а шансы невелики, – то всю жизнь будет мучиться.