Ни к какой директрисе я идти не собиралась. Вместо того чтобы свернуть налево, я пошла направо – к спортзалу. Днем учителя оставляли двери открытыми: проветривали помещение. Я на миг заволновалась, что кто‑то увидит, как я ухожу, но тут же вспомнила, что никто меня уже не замечает. Я утратила важность.

Выскользнув на улицу, я закинула рюкзак на плечо и побежала. Я бежала через футбольное поле и вдоль ближайшей аллеи. Я бежала до тех пор, пока не увидела основную трассу, пересекавшую наш городишко. Только тогда я позволила себе сбавить темп.

Последним зданием, которое вы видели на выезде из города (а я, поверьте, не раз размышляла над такой возможностью), была аптека. Какое‑то время бесцельно побродив по рядам, я наконец сунула шоколадный батончик себе в карман. А потом увидела кое‑что получше.

Когда тебя не видят в школе, единственная проблема – это вернуться домой и увидеть себя самой. Как бы быстро я ни бегала, от себя не убежишь.

Моим родителям, похоже, не нравились дети, которые у них родились. Что ж, посмотрим, что они скажут, когда у них появится совершенно другой ребенок.

Шарлотта

– Я сегодня утром зашла на один сайт, – увещевала я, – и прочла, как девочка с третьим типом сломала запястье, взяв полгаллона молока. Шон, как ты можешь говорить, что Уиллоу не понадобится специальный уход или постоянная сиделка? И откуда мы возьмем такие деньги?

– Значит, будет покупать молоко квартами, – сказал Шон. – Мы же всегда говорили, что не позволим болезни занять центральное место в ее жизни, – а ты именно это и делаешь!

– Цель оправдывает средства.

Шон свернул на подъездную дорожку.

– Ага. Гитлеру это скажи.

Он заглушил мотор, С заднего сиденья доносилось твое тихое, безмятежное похрапывание. Не знаю уж, чем ты сегодня занималась в школе, но это явно тебя утомило.

– Я больше не знаю тебя, – еле слышно сказал он. – Я не понимаю человека, который это делает.

Я всеми силами пыталась утихомирить его после той дачи показаний – собственно, несостоявшейся, – но он никак не шел на попятную.

– Ты говоришь, что на всё готов ради Уиллоу, но если ты не можешь сделать даже этого, то просто обманываешь себя.

– Я себя обманываю? – повторил за мной Шон. – Это я‑то обманываю? Нет. Обманываешь ты. Во всяком случае, говоришь, что обманываешь и что Уиллоу всё поймет. Поймет, что ты обманывала судью. Во всяком случае, я надеюсь, что ты говоришь неправду, потому что окажется, что ты врала мне все эти годы. Врала, будто хотела родить этого ребенка.

Мы вышли из машины, и я хлопнула дверцей чуть громче, чем следовало.

– А удобно тебе живется, правда? Легко проявлять снисхождение, когда сам живешь прошлым. А что будет через десять лет? Когда у Уиллоу будет не инвалидное кресло, а настоящее произведение искусства, когда она поедет в летний лагерь для «маленьких людей», когда на заднем дворе у нас выроют бассейн, чтобы она могла наращивать мышечную массу, когда мы купим ей специально оборудованную машину не хуже, чем у сверстников, когда нам будет все равно, если страховка не покроет очередные скобы, потому что мы сами можем за них заплатить, а тебе даже не нужно будет работать в две смены. Ты хочешь сказать, что даже тогда она вспомнит, что мы говорили в суде, когда она была еще ребенком?

Шон посмотрел на меня и уверенно произнес:

– Да. Я хочу это сказать.

Я буквально отшатнулась от него.

– Я слишком люблю ее, чтобы упустить такую возможность.

– Значит, мы с тобой по‑разному проявляем любовь.

Он открыл заднюю дверцу и расстегнул твой ремень безопасности. Ты, раскрасневшись, медленно выплывала из сна.