– Мне очень жаль, – бесцветным голосом сказала она.

– Врачи говорят, что если она выживет, – а шансы невелики, – то всю жизнь будет мучиться. Ужасно мучиться. Я знаю, что нельзя даже думать об этом, но мне все‑таки непонятно, почему, если ты любишь человека и хочешь уберечь его от страданий, это считается грехом. – Я вытерла слезы рукавом. – Я не могу сказать об этом мужу. Не могу даже признаться, что эта мысль приходила мне в голову.

Она смущенно ковырнула землю носком кроссовки.

– Моему ребенку сегодня исполнилось бы два года, шесть месяцев и четыре дня, – сказала она. – У нее была какая‑то генетическая болезнь. Если бы она родилась, то на всю жизнь осталась бы умственно отсталой. С развитием на уровне полугодовалого младенца. Меня уговорила мама. Она сказала: «Энни, ты о себе толком позаботиться не можешь. Как же ты будешь заботиться о таком ребенке? Ты еще молодая. Родишь другого». И я сдалась. Мне сделали искусственные роды на двадцать второй неделе. – Энни отвернулась, но я успела заметить, что глаза у нее блестят. – Вы не знаете всей правды, – продолжала она. – Когда плод извлекают, то выдают свидетельство о смерти. А свидетельства о рождении не дают. А потом идет молоко, и его никак не остановишь. – Она заглянула мне в глаза. – Победителем из этой ситуации не выйдешь. Родите – будете страдать открыто, сделаете аборт – и боль ваша останется внутри навсегда. Я знаю, что меня не осудят за то, что я сделала. Но и похвалить себя за верное решение я не в силах.

И тогда я поняла, что имя нам – легион. Матерям, которые позволили своим несчастным детям появиться на свет, а потом всю жизнь жалеют, что не помиловали их. Матерям, которые даровали своим несчастным детям забвение, – и теперь смотрят на своих сыновей и дочерей и видят лица, которых увидеть не довелось.

– Мне дали право выбора, – заключила Энни, – и я по сей день об этом сожалею.

Амелия

В тот вечер я разрешила тебе расчесать мне волосы и затянуть их разноцветными резинками. Обычно ты просто завязывала их в толстые узлы и раздражала меня, но ты так любила это делать: руки‑то у тебя были слишком короткие, ты даже «хвост» нормальный собрать не могла. И пока все девочки играли с волосами, плели косички и наматывали ленты, ты вынуждена была довольствоваться мамиными скромными талантами. А у нее косичный опыт ограничивался, в основном, сдобными плетенками. Не подумай, что меня вдруг замучила совесть или еще что, – мне просто стало тебя жалко. Мама с папой, вернувшись домой, постоянно орали что‑то насчет тебя, как будто ты глухая. Господи, да у тебя словарный запас больше, чем у меня! Неужели они думали, что ты ничего не понимаешь?

– Амелия, – сказала ты, докручивая косичку, которая повисла прямо у меня перед носом, – а мне нравится твой новый цвет волос.

Я придирчиво изучила свое отражение в зеркале. Как я ни старалась, крутой панкушки из меня не вышло. Я скорее напоминала Гровера из «Улицы Сезам».

– Амелия, а мама с папой разведутся?

Наши взгляды встретились в зеркале.

– Не знаю, Уиллс.

Я уже знала, какой вопрос ты задашь следом.

– Амелия, это я виновата во всем?

– Нет! – с чувством сказала я. – Честное слово! – Я сняла все заколки и резинки и стала распутывать узлы. – Всё, хватит. Королева красоты из меня никакая. Иди спать.

В тот вечер тебя забыли уложить – а чего было ожидать, учитывая, какими родителями они себя выставили? Ты забралась на кровать с открытого края: с одной стороны по‑прежнему стояла решетка, хотя тебя это жутко злило.