– Вы, как отец Уиллоу, наверное, могли бы даже сказать, что обеспечили ей насыщенную, полноценную жизнь, я прав?

«О нет», – подумала я.

Шон приосанился, исполнившись гордости за себя.

– Еще бы!

– Тогда почему, – и тут Гай нанес смертельный удар, – вы говорите, что лучше ей было не рождаться на свет?

Слова его изрешетили Шона, как пули. Он дернулся вперед, упершись ладонями в стол.

– Не нужно говорить за меня. Это не мои слова, а ваши.

– Да нет, мистер О'Киф, как раз ваши. – Гай вытащил из папки копию искового заявления и подал его Шону. – Вот здесь они напечатаны.

– Нет. – Шон крепко стиснул челюсти.

– На этом документе стоит ваша подпись.

– Послушайте: я люблю свою дочь…

– Любите свою дочь, – повторил за ним Гай. – Так сильно любите, что желаете смерти.

Шон схватил заявление и скомкал его в руке.

– Всё, с меня хватит! Мне это не нужно и никогда не было нужно.

– Шон…

Шарлотта, привстав, схватила его за руку, и он резко обернулся к ней.

– Как ты можешь говорить, что мы не причиним Уиллоу вреда? – Слова, казалось, разрывали ему горло.

– Она знает, что это лишь слова, Шон. Слова, которые ничего не значат. Она знает, что мы ее любим. Знает, что только поэтому мы сюда и пришли.

– Знаешь что, Шарлотта? Вот это  – тоже лишь слова. И он решительным шагом вышел из конференц‑зала. Проводив его взглядом, Шарлотта уставилась на меня.

– Мне… мне нужно выйти, – пробормотала она.

Я встала, не зная, что делать: последовать за ней или остаться разбираться с Букером. Пайпер Рис смотрела в пол. Стук каблуков Шарлотты, бегущей по коридору, напоминал пистолетные выстрелы.

– Марин, – сказал Гай, откидываясь на спинку кресла, – не думаете же вы, что у вас на руках обоснованные притязания?

Я почувствовала, как между лопаток пробежала тоненькая струйка пота.

– Я знаю одно, – сказала я с напускной уверенностью в голосе. – Вы только что воочию убедились, что эта болезнь разрушила целую семью. Думаю, присяжные это тоже заметят.

Собрав свои бумаги и подхватив портфель, я вышла в коридор с высоко поднятой головой, как будто и впрямь верила в то, что сказала. И только в кабинке лифта, за закрывшимися дверьми, я зажмурилась и признала правоту Гая Букера.

Зазвонил мобильный.

Я чертыхнулась, вытерла набежавшие слезы и полезла в портфель. Отвечать на звонок мне совсем не хотелось: это была или Шарлотта, пожелавшая извиниться за самый громкий провал в моей карьере, или Роберт Рамирез, пожелавший меня уволить, поскольку слухами земля полнится. Однако номер на экране не высветился. Я прокашлялась и сказала «алло».

– Марин Гейтс?

– Да.

Створки лифта разъехались. В конце коридора Шарлотта упрашивала о чем‑то Шона, но тот лишь мотал головой.

На миг я забыла, что говорю по телефону.

– Это Мэйси Донован, – откликнулся далекий голос. – Я работаю в…

– Я помню вас, – нетерпеливо оборвала я.

– Мисс Гейтс, – продолжила она, – у меня есть настоящий адрес вашей матери.

Амелия

Я давно жила как на пороховой бочке. Хорошо еще, что этот дурацкий суд родители затеяли в самом начале учебного года, когда всех гораздо больше интересовало, кто с кем начал встречаться. Только поэтому новости не разнеслись по школьным коридорам, как ток по проводнику. Прошло уже два месяца, мы все так же учили новые слова и функции нижних и верхних законодательных палат; все такие же скучные люди преподавали нам такие же скучные вещи и устраивали скучные контрольные.