Из сладких грез меня выдернул оглушительный звонок в дверь. Я как раз заканчивала фруктовую начинку и никого не ждала – мне вообще некого было ждать. На пороге стоял незнакомец. Под его взглядом я особенно явственно поняла, что, во‑первых, почти раздета, а во‑вторых, волосы у меня убелены сахарной пудрой.

– Мисс Конфитюр? – поинтересовался мужчина.

Он был невысокого роста, пухлый, с двойным подбородком и дугами залысин на голове. В руке он держал полный пакет моих бисквитов, перевязанный зеленой ленточкой.

– Это просто название, – сказала я. – Меня, конечно, зовут иначе.

– Но… – Он оценил мой наряд. – Вы же кондитер, верно?

– Да. Я кондитер. – Не золотоискательница, не проклятая стерва и даже не мать. Некая обособленная личность, простая и понятная, как нержавеющая сталь кастрюли. Я протянула ему руку. – Шарлотта О'Киф.

Он уверенно шагнул на наш коврик для ног.

– Мне бы хотелось купить вашей выпечки.

– Ну, для этого не нужно заходить в дом, – отмахнулась я. – Можете просто кинуть пару долларов в коробку.

– Нет, вы не поняли. Я хочу купить всю вашу выпечку. – Он протянул мне визитку с рельефными буквами. – Меня зовут Генри де Вилль. Я владелец сети магазинчиков на заправках по всему штату. И мне хотелось бы стать вашим официальным представителем. – Он слегка покраснел. – Главным образом, потому что я сам постоянно их ем.

– Правда? – Я робко улыбнулась ему.

– Пару месяцев назад я ехал в гости к сестре, она живет тут неподалеку. Я заблудился и страшно хотел есть. И с тех пор я восемь раз возвращался сюда – по два часа на каждую поездку, – чтобы отведать ваших изделий. Может, я не самый умелый делец, но в вопросах вкусных десертов – настоящий профессор.

Согласилась я лишь через неделю. У меня не было ни времени, ни желания развозить кексы по всему Нью‑Гэмпширу с первыми петухами; я не могла обещать точных объемов производства. На каждую проблему у Генри находилось решение – и на седьмой день мы с Марин набросали черновой вариант контракта, условия которого меня более‑менее устраивали. Чтобы отпраздновать сделку, я испекла кофейный пирог с миндалем и голубикой. За мой кухонный стол Генри уселся уже в компании свежеиспеченной бизнес‑леди.

– У меня никак не получается сформулировать это, – размышлял он, глядя, как я ставлю подпись. – Но в вашей выпечке есть нечто особенное. Ничего подобного я не ел. Это как наркотик.

Улыбнувшись своей самой сладкой улыбкой, я вернула подписанные бумаги, пока он не передумал. Потому что Генри де Вилль был прав: в моей выпечке имелся ингредиент насыщеннее любого концентрата и пикантнее любой специи. Ингредиент, который все узнавали, но не могли назвать: раскаяние. Оно проявляется тогда, когда меньше всего ожидаешь.

На следующее утро мы отправились на спортивные состязания, где дети должны были пройти или проехать в кресле четверть мили, а то и целую половину. Когда тебе вручили вожделенный сертификат, мы быстро позавтракали, пока не начались групповые сессии. Амелия могла поспать подольше, а я собиралась посетить лекцию о телесном образе в жизни девочек с ОП.

В «Детской зоне» тебя приняли радушно: медсестре, давшей тебе «пять», удалось заставить тебя поднять правую руку выше, чем любому физиотерапевту. Оставив тебя там со спокойной душой, я решила вымыть руки перед началом лекций. Как и всё остальное в гостинице, туалеты были подстроены под детей с ОП: внешнюю дверь держали открытой, чтобы не затруднять проезд, на низеньком столике лежали мыло и полотенца.

Едва я пустила воду, как в туалет вошла какая‑то женщина со стаканом молока в руке.