– Не надо чего?

– Не надо… Не надо усугублять!

Марин вскинула брови.

– Вы же шутите, да?

– Приступайте! – скомандовал Букер, и Марин встала со стула.

– Разве это не нарушение врачебной этики – лечить человека, с которым вы близко знакомы лично? – начала она.

– В таком маленьком городке, как Бэнктон, нет, – ответила Пайпер. – Иначе у меня вообще не было бы пациенток. Как только я поняла, что осложнения неизбежны, то тут же перепоручила ее другим специалистам.

– Потому как знали, что во всем обвинят вас?

– Нет. Потому что должна была так поступить.

Марин пожала плечами.

– Если вы «должны были так поступить», то почему же не позвали других специалистов сразу после первого УЗИ?

– Потому что после того УЗИ никаких осложнений не было.

– Наши эксперты сочли иначе. Вы же сами слышали слова доктора Турбера: по меньшей мере, вы должны были назначить Шарлотте повторное УЗИ.

– Это мнение доктора Турбера. При всем уважении, я вынуждена с ним не согласиться.

– Хм. Интересно, к кому пациентка скорее бы прислушалась: к уважаемому врачу с множеством наград и упоминаний в научных трудах… или к провинциальной акушерке, не практиковавшей в течение года?

– Протестую, Ваша честь! – выпалил Гай Букер. – Во‑первых, это в принципе не вопрос. А во‑вторых, незачем пытаться унизить мою клиентку.

– Вопрос снят. – Марин подошла к Пайпер, задумчиво постукивая ручкой по ладони. – Вы были с Шарлоттой лучшими подругами, правильно?

– Да.

– А о чем вы обычно разговаривали?

Пайпер робко улыбнулась.

– Обо всем. О чем угодно. О детях, о мечтах. О том, как порой хочется убить мужа голыми руками.

– Но вы ни разу не удосужились обсудить прерывание беременности, так?

На предварительных слушаниях я сказала Марин, что мы с Пайпер никогда не говорили об аборте. Так мне, во всяком случае, казалось до настоящего момента. Но память, она как штукатурка: соскреби верхний слой – и увидишь совершенно иную картину.

– Вообще‑то, – сказала Пайпер, – однажды мы об этом говорили.

Хотя мы с Пайпер были лучшими подругами, касались друг друга мы редко. Ну, иной раз наспех обнимались или похлопывали друг друга по спине. Но, в отличие от девочек‑подростков, под ручку мы не расхаживали. Поэтому я так странно себя чувствовала, сидя рядом с ней на диване, в ее объятиях, уткнувшись ей в плечо. Ее тело оказалось костлявым, как будто птичьим, когда я ожидала почувствовать в нем силу и мощь.

Я прижимала ладони к чаше своего живота.

– Я не хочу, чтобы она страдала.

Пайпер вздохнула:

– А я не хочу чтобы страдала ты.

Я вспомнила, как мы с Шоном беседовали после визита к гинекологу. После того как он сказал, что в лучшем случае ты родишься калекой, а в худшем – умрешь. В тот день я застала его в гараже, он полировал каркас колыбели, которую мастерил к твоему появлению. «Как масло, – сказал он, протягивая мне узкий брус. – Потрогай». Но мне этот брус напоминал человеческую кость, и трогать его совершенно не хотелось.

– Шон не захочет, – сказала я.

– Шон не беременный.

Я спросила тебя, как происходит аборт, и потребовала, чтобы ты говорила откровенно. Я представляла, как полечу в самолете и стюардессы спросят, какой у меня срок и мальчик это будет или девочка. На обратном рейсе те же стюардессы отводили бы глаза…

– Как бы ты поступила на моем месте? – спросила я.