– Истица утверждает, что вы были друзьями, – сказал Гай. – Это правда?

– Мы были лучшими подругами, – уточнила я, и она медленно подняла голову. – Мы знакомы уже девять лет, и даже с мужем познакомила ее я.

– Вы знали, что О'Кифы пытаются завести ребенка?

– Да. Если честно, я хотела этого не меньше, чем они сами. Когда Шарлотта попросила меня стать ее врачом, мы месяцами напролет изучали ее овуляционный цикл и прибегали к самым различным уловкам, чтобы зачатие наконец произошло… Не считая разве что медикаментозного вмешательства. Потому‑то новость о ее беременности принесла нам столько радости.

Букер присовокупил к доказательствам какие‑то бумаги, после чего протянул их мне.

– Доктор Рис, вы видели эти бумаги раньше?

– Конечно. Это мои личные записи в медицинской карточке Шарлотты О'Киф.

– Вы помните их содержание?

– Плохо. Разумеется, готовясь к суду, я их просматривала, но там не было ничего экстраординарного.

– Что же там написано?

Я прочла:

– «Укороченная бедренная кость в шестом процентиле, в рамках нормы. Ближняя часть мозга эмбриона отличается особенной ясностью».

– Вам это не показалось странным?

– Странным – да, – ответила я. – Но никак не аномальным. Это был новый аппарат, и в остальном плод казался абсолютно нормальным. На восемнадцатой неделе беременности я, исходя из этого УЗИ, ожидала рождения вполне здорового ребенка.

– Вас не обеспокоил тот факт, что внутричерепные снимки были такими четкими?

– Нет. Нас учат находить патологии, а не слишком нормальные явления.

– А с сонограммой Шарлотты О'Киф всё было нормально?

– На двадцать седьмой неделе я снова делала ей УЗИ и тогда уже встревожилась.

Я посмотрела на Шарлотту, вспоминая тот момент, когда впервые глянула на экран и отказалась поверить своим глазам. Я припомнила и то гнетущее чувство, которое появилось, когда стало понятно, что именно мне придется ей обо всем рассказать.

– На бедренной и большой берцовой кости видны были срастающиеся переломы. Плюс так называемые «рахитические четки».

– И какова была ваша реакция?

– Я посоветовала ей обратиться к другому врачу, к кому‑нибудь из отделения матери и ребенка. Эти люди лучше знают, как поступать в случаях с высоким риском срыва.

– То есть вы впервые заподозрили что‑то неладное только на повторном УЗИ на двадцать седьмой неделе?

– Да.

– Доктор Рис, вы когда‑нибудь раньше ставили диагноз детям своих пациенток на внутриутробной стадии?

– Несколько раз, да.

– Вы когда‑нибудь советовали прервать беременность?

– Я предлагала такой вариант некоторым семьям, когда ставила диагноз, не совместимый с жизнью.

Однажды у меня был тридцатидвухнедельный плод с гидроцефалией – жидкости у него в мозгу было столько, что я понимала: он даже родиться вагинально не сможет, не то что выжить. Принять роды можно было только посредством кесарева сечения, но голова у плода была настолько большой, что разрез изуродовал бы женщине матку. Она была еще молода, это ее первая беременность. Я рассказала ей, какие есть варианты. Она выбрала следующий: мы отсосали жидкость из головы, проткнув ее иглой, отчего у плода произошло кровоизлияние в мозг. Он смог родиться вагинально, но умер через несколько минут. Я помню, что в тот день приехала к Шарлотте с бутылкой вина и заявила, что мне нужно срочно выпить после такого‑то дня.