– Режет руки? – повторил я.

– Лезвием, что ли…

И тут я всё понял.

– Просто поговори с ней, Шон.

– И что я ей скажу? – спросил я, но она уже исчезла в дверях.

Я слышал, как по трубам шумит вода. По тем самым трубам, которые пришлось чинить четыре раза за последний год, а они всё протекали. Сантехник говорил, что это из‑за кислоты, а мы не понимали, откуда она там берется.

Рвота – очень кислотная субстанция.

Я поднялся в вашу спальню. Если Амелия страдала булимией, то почему мы не замечали пропажи продуктов? Я присел за письменный стол и прошелся по выдвижным ящикам, но обнаружил лишь фантики от жвачек и старые контрольные. Училась Амелия на «отлично». Как мог ребенок, который так старается и добивается таких успехов, свернуть на неверную дорожку?

Нижний ящик не открывался. Я снял его с металлических петель и выудил оттуда пачку галлоновых пластиковых пакетиков. Повертел ее в руках, как археолог, наткнувшийся на артефакт древней цивилизации. Странно, что Амелия хранит их тут, когда в кладовке пакетов и так навалом. Тем более странно, что она прячет их за выдвижным ящиком. Потом я сорвал одеяло с кровати, но там лежал только полинялый плюшевый лось, с которым Амелия спала, сколько я ее помнил. Я опустился на корточки и провел рукой под матрасом.

Рваные обертки от конфет, целлофан с хлебных буханок, пачки из‑под печенья и крекеров. Они рассыпались у моих ног, как стайка искусственных бабочек. Ближе к изголовью я нашел атласные лифчики с ценниками (ей они явно были еще великоваты), косметику и украшения, все еще припаянные к магазинным пластинкам.

Я сел на пол, окруженный уликами, которых не хотел замечать.

Амелия

Промокшая до нитки, я обернулась полотенцем и хотела только одного: поскорее надеть пижаму, лечь спать и забыть о том, что сегодня случилось. Но на полу в моей комнате сидел папа.

– Может, выйдешь? Я, вообще‑то, голая…

Он обернулся на мой голос, и только тогда я заметила, что разбросано прямо перед ним.

– Что это такое? – спросил он.

– Ну да, я свинья из свиней. Потом уберу…

– Ты всё это украла?

Он поднял полную горсть косметики и украшений. Я бы лучше умерла, чем накрасилась этой косметикой, а такие сережки и ожерелья носят только старухи. Но когда я клала их в карман, то чувствовала себя настоящим супергероем.

– Нет, – сказала я, глядя ему в глаза.

– А для кого эти лифчики? Тридцать шестого размера.

– Для подруги, – ответила я и тут же поняла, что облажалась: папа‑то знал, что никаких подруг у меня нет.

– Я знаю, чем ты занимаешься, – сказал он, неуклюже поднимаясь.

– Ну, тогда просвети и меня. Потому что я, если честно, не понимаю, зачем ты устраиваешь мне допрос, когда я вся мокрая и замерзла как собака…

– Тебя рвало перед тем, как ты пошла в душ?

Щеки у меня вспыхнули. Это же идеальное время, шум воды заглушает спазмы… Я уже овладела этой наукой. Но я лишь выдавила из себя смешок.

– Ага. Я всегда блюю перед душем. Именно поэтому я ношу одиннадцатый размер, когда все одноклассницы ходят в нул…

Он сделал шаг вперед, и я потуже обмоталась полотенцем.

– Хватит врать, – сказал он. – Просто… хватит.

Папа потянул меня к себе. Я подумала, что он хочет сорвать полотенце, но это было бы еще полбеды: на самом деле он хотел взглянуть на мои предплечья и бедра, на которых серели лесенки шрамов.

– Она видела, как я это делаю, – сказала я, и мне не пришлось объяснять, кого я имела в виду.