– Ну, если это не божественный намек Шарлотте, то я не знаю, что еще заставит ее расставить приоритеты, – сказал Роб. – Я не помню, чтобы Уиллоу хоть раз на что‑то жаловалась.

– Многое могло измениться за год, – напомнила я.

– Особенно если мать так усердно выжимает сок из сухофруктов, что вообще не замечает родных дочерей…

– Не надо, – пробормотала я.

– Только не говори, что ты будешь защищать эту женщину!

– «Эта женщина» была моей подругой.

– Была, Пайпер, – подчеркнул Роб.

Эмма швырнула салфетку на стол. Сигнал тревоги.

– Думаю, я знаю, почему она это сделала.

Мы изумленно повернулись к ней.

Эмма побелела как полотно, в глазах заблестели слезы.

– Я понимаю, что друзья должны выручать друг друга, но мы же больше не друзья…

– Вы с Уиллоу?

Она покачала головой.

– Мы с Амелией. Я однажды видела ее в женском туалете, она резала себе руку жестянкой от банки с колой. Она меня не заметила, а я молча развернулась и убежала. Я собиралась кому‑нибудь рассказать – ну, вам или школьному психологу, но… Мне, если честно, хотелось, чтобы она умерла. Я решила, что так ее мамаше и надо, нечего было подавать на нас в суд… Но я не думала… Я не хотела, чтобы Уиллоу… – Она наконец расплакалась в голос. – Все так делают, режут себя… иногда… Я думала, это пройдет. Она же раньше блевала, а потом…

– Она что?

– Она не знала, что я знаю. Но я слышала, как ее рвет, когда ночевала у них дома. Она‑то думала, что я сплю, но я слышала, как она пошла в туалет и засунула два пальца в горло…

– Но она ведь больше этого не делает?

– Не помню, – еле слышно прошептала Эмма. – Я думала, что да, но потом мы вообще перестали общаться.

– Зубы… – вспомнил Роб. – Когда я снял брекеты, эмаль была почти стерта. Это может быть вызвано или большим количеством газированных напитков, или… расстройством питания.

Еще в интернатуре у меня была беременная пациентка с булимией. Как только я наконец убедила ее перестать провоцировать у себя рвоту, она тут же начала резаться. Я проконсультировалась у психиатра, и мне сказали, что эти напасти часто идут рука об руку. В отличие от анорексии, которая связана с желанием достичь совершенства, булимия коренится в ненависти к самой себе. Эти порезы, как ни странно, предотвращают настоящие попытки суицида. Они помогают справиться с переживаниями, когда не остается другого выхода. Как запои или чистка кишечника, они становятся постыдной тайной, тем самым лишь усугубляя гнев девочки на саму себя, такую далекую от идеала.

Я могла только догадываться, каково это – жить в доме, где в воздухе витает недовольство неидеальными дочерьми.

Это могло быть совпадение. Эмма могла застать Амелию за первой и последней попыткой себя порезать. Диагноз Роба мог быть не точен. Но все равно: если есть причины для беспокойства, нельзя же просто закрыть на них глаза?

Господи, на этом же и зиждится весь наш суд!

– Если бы на ее месте была Эмма, – тихо сказал Роб, – ты хотела бы об этом знать?

– Ты же не думаешь, что Шарлотта и впрямь прислушается ко мне, когда я скажу, что ее дочь попала в беду?

– Может быть, – задумчиво протянул Роб, – именно поэтому ты и должна попытаться.

Проезжая по улицам Бэнктона, я мысленно составляла каталог всех известных мне фактов об Амелии О'Киф.

Она носит обувь седьмого размера.

Она не любит темную лакрицу.