Оставив тебя с Шоном, я спустилась в приемный покой и позвонила Марин: она уже оставила уйму сообщений на моем автоответчике.

– Не прошло и полгода! – рявкнула она. – У меня для вас новости: оказывается, нельзя выбегать из зала суда в разгар заседания, тем паче не предупредив своего адвоката, куда вас черти понесли! Вы хоть представляете, какой я выглядела дурой, когда судья спросил, где моя клиентка, а я не знала, что ответить?

– Мне пришлось ехать в больницу.

– К Уиллоу? Что она теперь сломала?

– Она порезала себе вены. Потеряла много крови… Когда врачи пытались ей помочь, то сломали несколько костей… Но она выжила. Просто придется переночевать в больнице. – Я задержала дыхание. – Марин, я не смогу прийти завтра в суд. Я должна быть рядом с ней.

– Один день, – сказала Марин. – Я смогу добиться отсрочки ровно в один день. И… Шарлотта, вы меня еще слышите? Я рада, что с Уиллоу всё в порядке.

Я тяжело перевела дыхание.

– Не знаю, что бы я без нее делала.

Марин помолчала.

– Главное, чтобы Гай Букер ничего подобного не услышал.

С этими словами она повесила трубку.

Я не хотела возвращаться домой, потому что там придется смотреть на кровь. Я представляла, что кровью забрызгано всё: занавеска в душевой, кафель на полу, сток в ванне. Я представляла, что мне придется взять известь и тряпку и выжимать эту тряпку над раковиной десятки раз. И руки будут гореть, и глаза воспалятся. Я представляла струи розовой воды и запах – запах страха, что я могла тебя потерять, запах, который не выветрится даже после получасовой уборки.

Амелия ждала меня на первом этаже в кафетерии, где я оставила ее с чашкой горячего шоколада и тарелкой картошки фри.

– Привет, – сказала я.

Она привстала на стуле.

– У Уиллоу всё…

– Она как раз проснулась.

Амелия, казалось, вот‑вот готова была рухнуть в обморок – и немудрено: это она нашла тебя в луже крови, она вызвала «скорую».

– Она что‑нибудь говорила?

– Почти ничего. – Я коснулась ее руки. – Сегодня ты спасла Уиллоу жизнь. Не могу передать, как я тебе благодарна.

– Не могла же я бросить ее истекать кровью, – сказала она, но я чувствовала, как она дрожит.

– Хочешь ее увидеть?

– Я… Не знаю, смогу ли. У меня перед глазами стоит… – Она скукожилась, как это часто делают девочки‑подростки. Словно листок папоротника. – Мама, а что было бы, если бы Уиллоу умерла?

– Не смей даже думать об этом, Амелия.

– Ну, не сейчас… Не сегодня. Шесть лет назад. Когда она только родилась.

Она посмотрела мне в глаза, и я поняла, что она вовсе не хочет меня огорчать: ей действительно интересно, как сложилась бы ее жизнь, если бы не пришлось жить в тени сестры‑инвалида.

– Не знаю, Амелия, – честно призналась я. – Могу только сказать, что я безумно счастлива, что она выжила. И тогда, и – благодаря тебе – сегодня. Мне очень нужны вы обе.

Дожидаясь, пока Амелия стряхнет остатки картошки в мусорное ведро, я задумалась, как оценил бы нанесенный тебе ущерб психиатр. Может, ты порезала себе вены просто потому, что даже твоего необыкновенного словарного запаса не хватило, чтобы попросить меня остановиться. Я не понимала, откуда ты вообще знаешь, что таким образом можно покинуть этот мир.

Словно прочитав мои мысли, Амелия вдруг сказала:

– Мама, мне кажется, Уиллоу не хотела себя убить.

– Почему ты так решила?

– Она же знает, что без нее нашей семьи не будет.