Она не любит темную лакрицу.

Она катается на коньках с грацией ангела, хотя это совсем не так легко, как кажется.

Она не из плакс. Однажды она откатала целую программу с дыркой на пятке, хотя растерла ногу до крови.

Она знает наизусть все песни из фильма «Грех».

Она всегда убирает за собой посуду со стола, а Эмме каждый раз приходится напоминать.

Она настолько непринужденно влилась в нашу семью, что в детстве их с Эммой даже учителя называли Близняшками. Они одалживали другу друга одежду, они стриглись в один день, они спали на одной узкой кровати.

Может, мне и не надо было считать Амелию естественным продолжением Эммы. Да, я знала о ней десять конкретных фактов, но это еще не делало меня экспертом в ее душевных делах. С другой стороны, я знала на десять фактов больше, чем ее собственные родители.

Я и сама не понимала, куда еду, пока не остановилась на подъезде к больнице. Охранник подождал, пока я опущу стекло.

– Я врач, – сказала я и фактически не солгала.

Он махнул рукой, позволяя мне ехать дальше.

Формально за мной до сих пор сохранялись права и обязанности врача этой больницы. Я была достаточно близко знакома со всеми сотрудниками гинекологического отделения, чтобы меня приглашали на рождественские ужины. Но в данный момент больница показалась мне такой чужой, что, пройдя сквозь раздвижные двери, я даже поморщилась от привычных запахов: моющих средств и утраченных надежд. Я еще не готова была взяться за лечение настоящего пациента, но притвориться, будто лечу кого‑то воображаемого, я все‑таки могла. Состроив деловитую гримасу, я подошла к пожилой волонтерке в розовом комбинезоне.

– Меня зовут доктор Рис, меня сюда вызвали на совещание… Мне нужен номер палаты Уиллоу О'Киф.

Часы посещений уже закончились, а халата на мне не было, потому неудивительно, что медсестры остановили меня у входа в педиатрическое отделение. Я не знала ни одну из них, что, в общем‑то, было мне на руку. Как зовут врача Уиллоу, я, разумеется, знала.

– Доктор Розенблад попросил меня заглянуть к Уиллоу О'Киф, – сказала я как можно строже, чтобы смутить медсестер и не дать им лишний раз задуматься. – История болезни висит снаружи?

– Да, – сказала одна медсестра. – Хотите, мы отправим сообщение доктору Сурайя?

– Сурайя?

– Это ее лечащий врач.

– Нет‑нет. Я всего на пару минут.

И я с озабоченным видом зашагала по коридору, как будто дел у меня было невпроворот.

Дверь в твою палату была открыта, горел приглушенный свет. Ты спала на своей кровати, Шарлотта – рядышком на стуле. В руках она держала книгу «1000001 факт, которых вы не знали».

На руку и левую ногу тебе наложили шины. Ребра плотно стягивал бинт. Даже не читая твоей истории болезни, я могла догадаться, какой побочный ущерб тебе нанесли, когда спасали жизнь.

Осторожно склонившись над тобой, я легонько чмокнула тебя в макушку. Потом взяла из рук Шарлотты книгу и положила ее на тумбочку. Я сразу поняла, что не потревожу ее: она уснула слишком крепко. Шон всегда говорил, что она храпит, как портовый докер, хотя когда мы вместе ночевали где‑нибудь в поездках, она во сне издавала лишь тихий, шелестящий звук. Интересно, с Шоном она просто могла расслабиться или же он не понимал ее так, как понимала я?

Она что‑то промурлыкала во сне и зашевелилась. Я застыла, как олень в огнях встречного автомобиля. Вот я и пришла – но на что я рассчитывала? Неужели я думала, что Шарлотта не останется тут на ночь? Или что она не уснет и встретит меня с распростертыми объятиями, узнав, что я за тебя волновалась? Возможно, я проделала этот долгий путь лишь затем, чтобы лично убедиться, что ты в порядке. Возможно, проснувшись, Шарлотта почувствует запах моих духов и решит, что я ей приснилась.