Она еще защищалась, отталкивая его, но силы оставляли ее. Добрек со свойственным ему цинизмом сыпал жестокие слова, впадая вдруг в страстный тон:

— Спаси своего сына… подумай о его последнем дне, его погребальном костюме, о рубашке, завязанной у ворота, о волосах, которые снимают перед казнью… Кларисса, Кларисса, я его спасу. Будь уверена. Вся моя жизнь будет принадлежать тебе, Кларисса.

Она не сопротивлялась больше. Все было кончено. Губы этого отвратительного человека должны были прикоснуться к ее губам, и так должно было быть, и ничто не могло отвратить неизбежного. Долг заставлял ее подчиниться судьбе. Она чувствовала это уже давно, теперь она убедилась. Чтобы не видеть противного лица, которое тянулось к ней, она закрыла глаза и повторяла:

— Сын мой, бедный сын мой…

Прошло секунд десять, двадцать может быть, Добрек не шевелился. Добрек замолчал.

Она удивилась наступившей тишине, его внезапному успокоению. Не заговорила ли в нем совесть в последнюю минуту?

Она открыла глаза. То, что представилось ее глазам, несказанно поразило ее. Вместо искаженного гримасами лица, которое она приготовилась увидеть, перед нею было неподвижное, неузнаваемое, выражающее крайний испуг лицо с глазами, скрытыми двойными очками, устремленными, казалось, выше нее, поверх кресла, в котором она лежала. Кларисса обернулась.

Два револьвера, правее и немного выше кресла, были направлены на Добрека. Она видела только эти два огромных и страшных револьвера, судорожно сжатых двумя руками. Она видела только их и Добрека, лицо которого от страха побледнело почти до синевы. И почти в то же время кто-то появился сзади Добрека, как будто вырос из-под земли, обхватил его шею с невероятной силой, повалил и быстро привязал к лицу маску из марли с ватой. По комнате тотчас же распространился запах хлороформа.

Кларисса узнала господина Николя.

— Ко мне, Гроньяр, Балу, — закричал он. — Оставьте револьверы. Я держу его. Теперь это просто тряпка… Вяжите его.

Добрек действительно склонялся и падал, как испорченная фигура бумажного паяца. От действия хлороформа ужасное стало безвредным и смешным.

Гроньяр и Балу завернули Добрека в одно из одеял и крепко перевязали.

— Есть, — воскликнул Люпен, поднявшись с пола одним прыжком.

И в приливе дикой радости он принялся посреди комнаты изображать канкан, матчиш, пируэты кружащегося дервиша и движения пьяницы. Перед каждым номером он объявлял как на сцене:

— Танец пленника. Фантазия на трупе народного избранника. Полька-хлороформ! Бостон побежденных очков. Ла! Ла! Фандангой предводителя. А теперь танец медведя. Потом тирольский, лаиту, лала… Марсельеза. Дзим, бум бум! дзим бум, бум!

Вся его природная живость, вся потребность в веселье, так долго сдерживаемая целым рядом неприятностей и неудач, вырвалась наружу безудержным смехом, детскими шалостями, шумом и криками. Он проделал последнее антраша в воздухе, прошелся колесом по комнате и, наконец, упершись руками в бока, поставил одну ногу на бесчувственное тело Добрека.

— Аллегория, — возвестил он, — добродетель поражает гидру порока.

Комичность положения проступала ярче и оттого, что Люпен не сбросил еще своей маски и костюма господина Николя, скромного, застенчивого репетитора.

Печальная улыбка появилась на лице госпожи Мержи, в первый раз за многие, многие месяцы, но тотчас же и пропала под влиянием ее вечной заботы.

— Умоляю вас… подумаем о Жильбере.

Он подбежал к ней, быстро схватил ее обеими руками и так просто, звонко расцеловал ее в обе щеки, что она не могла не рассмеяться.

— Смотри, вот как обращается порядочный человек с дамой! Я целую тебя вместо Добрека. Скажи хоть слово, и я сделаю это еще раз. И заметь, я с тобой на «ты».