Люпен потер руки.

— Он пойдет… Пойдет… Я это почувствовал сразу, как только увидел его. Дело верное, без проигрыша. Благо, в портфеле Добрека я нашел адрес Воранглада. Шофер, бульвар Распаль.

Они прибыли по указанному адресу. Люпен стремительно взбежал по лестнице на третий этаж.

Прислуга ответила ему, что господин Воранглад уехал и вернется только завтра к обеду.

— Не знаете ли, где он?

— Господин уехал в Лондон.

Сев в автомобиль, Люпен не произнес ни слова. Со своей стороны Кларисса и не расспрашивала его, все еще находясь в состоянии полного безразличия, понимая, что смерть ее сына — дело лишь недалекого будущего.

Они приехали на площадь Клини. Когда Люпен входил к себе, из помещения привратницы проскользнули двое каких-то людей. Он был так занят своими мыслями, что не заметил надзирателей Прасвилля, круживших вокруг дома.

— Телеграммы нет? — спросил он у своего слуги.

— Нет, патрон.

— Есть ли сведения о Балу и Гроньяре?

— Нет, никаких, патрон.

— Вполне естественно, — сказал он, непринужденно обращаясь к Клариссе. — Еще только семь часов, а они могут быть не раньше восьми-девяти. Прасвилль подождет. Только и всего. Я сейчас позвоню, чтобы не ждал.

Вешая трубку, он услышал позади себя какой-то стон. Кларисса, читавшая газету, схватилась за сердце, зашаталась и упала.

— Ахил, Ахил, — закричал Люпен слуге. — Помоги мне положить ее на кровать. Потом принеси из аптечного шкафчика пузырек номер четвертый с усыпляющим средством.

Он разжал зубы Клариссы концом ножа и заставил ее проглотить половину содержимого флакончика.

— Хорошо, — проговорил он. — Теперь несчастная проснется не раньше завтрашнего утра… уже после…

Он пробежал глазами газету, которую читала Кларисса и которую она еще держала своей рукой, и прочел следующее:

«Ввиду казни Жильбера и Вошери и возможных попыток со стороны Арсена Люпена освобождения своих товарищей, приняты самые серьезные меры предосторожности. Улицы, прилегающие к тюрьме, будут охраняться военными отрядами. Известно уже, что казнь будет совершена перед тюрьмой на площадке у бульвара Араго. Нам удалось узнать, как чувствуют себя оба приговоренные: Вошери, по обыкновению, циничен, ожидает рокового исхода очень бодро. „Ну, что ж, — говорит он, — меня это, конечно, не восхищает, но раз надо пережить, будем мужественны“. И прибавляет: „Смерть-то мне не страшна, неприятно, что отрежут голову. Ах, если б патрон придумал фокус переправить меня на тот свет так, чтобы я ахнуть не успел! Нельзя ли немного стрихнину, патрон?“

Еще более поразительно спокойствие Жильбера, в особенности, если вспомнить его растерянность в зале суда. Он хранит глубочайшую веру во всемогущество Арсена Люпена. «Патрон кричал при всех, чтобы я не боялся, что он отвечает за все. И я не боюсь. До последнего дня, до последней минуты, даже до самой казни я рассчитываю на него. Я его ведь хорошо знаю. С этим не пропадешь. Раз он что обещал, он исполнит. Даже если моя голова покатится сейчас с плеч, он посадит ее на место. Чтобы Арсен Люпен позволил умереть своему Жильберу? О нет, позвольте усомниться».

В этом энтузиазме есть что-то трогательное и наивное, что-то благородное. Увидим, заслуживает ли Арсен Люпен такого слепого доверия».