– Почему в его жилах течет кровь Мирин? – спросила она, но ее никто не услышал.

Служанку поднял на ноги тот мужчина, что ранее выступил в ее поддержку. Толпа расступилась, образовав вокруг Тилара круг. Узник обернулся.

К нему подходил Даржон, а за ним шли двое здоровенных мужчин. Один тащил деревянную колоду, а второй, еще огромнее первого, нес устрашающего вида молот.

Колоду бросили в грязь у ног Тилара, и Даржон склонился к нему:

– Существует не один способ сломать человека, убийца.

В данном случае слова рыцаря следовало понимать буквально.

– Снимите с него оковы. Положите правую руку на колоду.

В глазах у Тилара потемнело. Они хотят забить его молотом. Он боролся, когда стражники пытались повалить его на колоду, а в голове билась только одна мысль: «Только не правую руку». Она стала подвижной всего несколько дней назад. У него еще не было возможности снова ощутить в ней рукоять меча.

– Сначала одну руку, потом другую, а потом перейдем к коленям. – Казалось, Даржон получает неизмеримое удовольствие от метаний узника, но Тилар не мог заставить себя смириться. Его пугала не только предстоящая боль.

– Нет! – умолял он. – Я сказал правду!

– Тебя выдала кровь, что теперь течет в тебе. Кнут приоткрыл твой секрет, а молот откроет его до конца.

Тилар ослабел и больше не мог сопротивляться. Двое стражников ухватили его руку и уложили ее на колоду. Даржон склонился к его лицу:

– Говори, как тебе удалось убить ее!

– Я не уби…

Не успел он закончить, как Даржон уже махнул рукой великану с молотом. Тот размахнулся, железный кулак взлетел ввысь и начал тяжело опускаться на колоду и бледную человеческую кисть на ней.

Тилар закричал. Вместе с ним закричал и Роггер:

– Эги ван клий!

И тут молот опустился. Удар отдался по всей руке, плечу и даже в груди. За ним последовала волна ослепляющей боли, в тысячу раз сильней, чем от удара кнутом.

Тилар закричал и взметнулся, сверху луна равнодушно взирала на происходящее. Внутри его что‑то открылось. Он уже успел обмочиться, и если бы в кишечнике что‑то имелось, то давно опорожнил бы и его. На сей раз в нем оборвалось что‑то более глубокое, за пределами плоти и внутренностей. Даже при желании он не смог бы удержать его.

Из черного отпечатка ладони на груди рвалось в мир что‑то темное. Оно раздирало грудь Тилара. Тилар закричал снова, теперь в его крике с мукой сливался страх.

Откуда‑то издалека опять откликнулся Роггер:

– Ни дред хаул!

Захлестнутый неимоверной болью, Тилар тем не менее наконец вспомнил. «Эги ван клий… Ни дред хаул». Старолиттикский. «Сломать кость… И освободить темный дух».

Зрение чуть прояснилось. Он видел нависшую сверху луну. Тело его выгнулось дугой да так и замерло. Что‑то поднималось из груди черным дымом на фоне яркой луны.

Двор разразился воплями.

Темный дым взбирался все выше, отнимая у Тилара последние силы. Искалеченный узник снова рухнул в грязь. Черное облако постепенно принимало очертания, его соединяла с Тиларом призрачная пуповина, как новорожденного младенца с матерью.

Боль понемногу отступала. Тилар попытался двинуться, отползти от нависшей над ним тени, но обнаружил, что конечности его не слушаются. Одна нога в колене не сгибалась вовсе, другая отзывалась на приказы неохотно и с трудом; руки пребывали в столь же плачевном состоянии. Тилар внезапно понял, что к нему вернулся облик калеки. Даже только что раздробленная рука снова превратилась в усохшую, покрытую шрамами клешню. Из груди Тилара вырвался крик отчаяния.

Он перевел взгляд на связанное с ним облако. То, что сперва показалось ему дымом, теперь скорее напоминало темные ночные воды, которые неторопливо перетекали, меняя очертания.