– Он?

Пол ребенка не установлен. Ханна не стала узнавать из суеверия, хотя не могла бы объяснить, чем оно вызвано.

– Или она. – Ханна краснеет. – Пора перестать говорить просто «ребенок» – он становится настоящим человеком.

– Я бы тоже хотел почувствовать, – говорит Уилл. Ханна воображает, что видит довольную ухмылку мужа. – Думаешь, удастся?

– Не знаю. – Ханна кладет руку на живот, словно проверяя: ребенок, конечно, не движется. – Я не уверена. Ты домой едешь?

– Да, сегодня пораньше закончил. – Голос Уилла вдруг становится усталым и недовольным. – На работе полный атас. Как ты считаешь, нормально ли ненавидеть своего начальника?

Ханна закусывает губу. Бедный Уилл. Он не хотел становиться бухгалтером, мечтал изменить мир, однако, переехав в Эдинбург, застрял в колее, которую теперь поздно менять.

– По отношению к Кэти у меня нет ненависти, – смущенно признается Ханна.

– Увы, таких, как Кэти, мало. По крайней мере в бухгалтерских кругах. И как говаривал мой отец, будь работа удовольствием, за нее не платили бы деньги.

Ханна смеется шутке, но, обсудив ужин и попрощавшись, уныло дает отбой и кладет телефон в карман. Зарплата Уилла всегда была выше, чем у нее, бухгалтерам платят больше, чем продавцам книжных магазинов, от этого никуда не деться. И все же предстоящий отпуск Ханны по беременности навис над их семьей, как грозовая туча. И она понятия не имеет, чем помочь мужу.

* * *

– Ребенок сейчас шевелится? Я могу это почувствовать?

Уилл прибежал домой, перескакивая через две ступеньки, и теперь держит Ханну в медвежьих объятиях. Кожаные мотоциклетные доспехи холодят ее щеку.

Она отрицательно качает головой:

– Я этого сейчас не чувствую, но даже если бы и так, снаружи вряд ли что-то можно заметить. Рано еще. В книгах пишут, отцы начинают отмечать какое-то движение, приложив руку к животу, только на седьмом месяце жены.

– Он пошевелился! – как заклинание повторяет Уилл. На его лице расцветает широкая глуповатая улыбка человека, не находящего себе места от радости. Не в силах сдержаться он целует Ханну, взяв ее лицо в ладони, прижимает свои прохладные губы к ее теплым губам. – Наш ребенок пошевелился! О боже, Ханна, это не сон. Это происходит на самом деле.

«Я знаю», – хочется сказать ей, но она лишь молча улыбается. Между ними парит воздушный шар счастья – огромный и в то же время хрупкий.

– Чем это пахнет? – вдруг отвлекается Уилл.

– О черт! Лук! – Услышав шаги Уилла на лестнице, Ханна совсем забыла, что собиралась приготовить спагетти болоньезе.

Они бегут на кухню. Ханна отскребает подгоревший лук со дна сковородки.

– Ничего, сойдет. Немножко пережарился.

– Так даже вкуснее, – успокаивает ее Уилл. – Кстати, как прошел прием у гинеколога?

Господи, прием! Такое ощущение, что он был миллион лет назад. Ханна пытается вспомнить подробности.

– А-а… все хорошо. Ну, не совсем. Хотя давление пока еще выше обычного, симптомов преэклампсии или чего-то серьезного не нашли. Просто надо немного снять стресс. Врач пригласила прийти на проверку через неделю – на всякий случай. – Ханна замолкает. Настало время что-то сказать по существу.