Эмили подняла голову. Сердце замерло. Казалось, она сто лет не видела Майю, но думать о ней не переставала. Лицо Майи всплывало всякий раз, когда она закрывала глаза. И разве могла она забыть вкус губ Майи и счастливые мгновения их встреч на камне у ручья?

Жаль только, что больше не будет этих мгновений и встреч.

Эмили выдернула руку.

– Майя. Мы не можем.

Майя выпятила нижнюю губу. Огляделась по сторонам. Школьники оккупировали фонтаны и деревянные скамейки возле цветочных клумб и домика для бабочек, спокойно болтали и уплетали свои сухие пайки.

– Да никто не смотрит.

Эмили зазнобило. Она чувствовала на себе чей-то взгляд. Это ощущение не покидало ее, пока она сидела здесь, в оранжерее. Густые высокие заросли служили идеальным укрытием для наблюдателя.

Майя отстегнула от рюкзака розовый швейцарский армейский нож и срезала розу с пышного куста у них за спиной.

– Держи, – сказала она, протягивая цветок Эмили.

– Майя! – Эмили уронила розу на колени. – Здесь нельзя срезать цветы!

– Мне плевать, – ничуть не смутилась Майя. – Я хочу, чтобы она осталась у тебя.

– Майя. – Эмили решительно хлопнула ладонями по бедрам. – Тебе надо уйти.

Майя нахмурилась.

– Ты всерьез подсела на «Три Топс»? – Когда Эмили кивнула, Майя застонала. – Я думала, ты сильнее. И вообще все это вызывает у меня омерзение.

Эмили скомкала пакет от еды. Разве они не договорились обо всем? Неужели придется снова повторять одно и то же?

– Если я откажусь от «Три Топс», меня отправят в Айову. А я не хочу и не могу ехать к этим сумасшедшим.

Она закрыла глаза и представила своих тетю, дядю и трех кузенов из Айовы. Она не видела их уже много лет, и в памяти сохранились лишь пять неодобрительно нахмуренных лиц.

– В последний раз, когда я навещала их, тетя Хелен сказала мне, что на завтрак я должна питаться хлопьями «Чириос» и только «Чириос», потому что они подавляют сексуальные желания. Мои два брата каждое утро совершали долгие пробежки по кукурузным полям, чтобы выплеснуть свою сексуальную энергию. А сестра Эбби – моя ровесница – мечтала быть монахиней. Наверное, уже и стала. Она вечно таскала с собой тетрадку, которую называла «Маленькой книгой зла», и записывала туда все, что считала грехом. За мной значилось тридцать греховных поступков. Для нее даже ходить босиком – это грех!

Майя ухмыльнулась.

– Ну, если у тебя заскорузлые пятки – пожалуй.

– Это не смешно! – воскликнула Эмили. – И речь не о том, сильная я или слабая, права я, принимая помощь «Три Топс», или обманываю себя. Я просто не могу переехать туда.

Эмили закусила губу, чувствуя, как ее обдало волной жара, что всегда предшествовало слезам. В последние два дня родители, если сталкивались с ней в коридоре или на кухне, даже не смотрели в ее сторону. За столом царило молчание. Она чувствовала себя странно, когда присаживалась к ним на диван, чтобы посмотреть телевизор. И сестра Эмили, Кэролайн, казалось, не знала, как себя с ней вести. С самого дня соревнований по плаванию она не заходила в их общую спальню. Обычно сестры делали домашние задания вместе, каждая за своим столом; жаловались друг другу на проблемы с математикой, запарку с эссе по истории или делились случайными сплетнями, услышанными в школе. Прошлой ночью Кэролайн поднялась наверх, когда Эмили уже лежала в постели. Она переоделась в темноте и забралась под одеяло, не сказав ни слова.

– Моя семья отвернется от меня, если я признаю себя лесбиянкой, – объяснила Эмили, заглядывая в круглые карие глаза Майи.