Итак, это оказалось правдой. Ее отец — человек знатный.

Но вряд ли порядочный.

Голос матери дрогнул, и она продолжала:

— Я уехала в Лондон, собственной семьи у меня не было, я осталась совсем одинокой. Через несколько недель я узнала, что твой отец погиб во время несчастного случая на скачках. А потом поняла, что ношу под сердцем его ребенка. — Слова, казалось, застревали у нее в горле. — Работы было мало, но я не могла отказаться от тебя… не могла! И не могла обратиться к его родным. Возможно, из гордости. А возможно, из упрямства, такого же, как у тебя. Но больше всего меня мучил страх, о, какой страх! Его семья была настолько влиятельной и богатой, что тебя могли отнять у меня, а я поняла, что не могу этого допустить, особенно когда увидела тебя. — Лицо у мамы вдруг сделалось задумчивым, она долго молчала, перебирая пальцами ожерелье у себя на шее. — Ты унаследовала его вспыльчивость, — продолжила она шепотом. — Его порывистость. И у тебя такие же глаза, какие были у него.

Но, слушая признания матери, Девон с каждой минутой все сильнее пылала негодованием — таким, какого никогда не замечала у Амелии. Она злилась на то, что мама страдает от неутолимой печали, которую и сейчас видела у нее в глазах.

Несмотря на то что он от нее отказался, мать не перестала любить отца. Девон же его ненавидела за то, что он причинил им столько горя.

— Зачем ты это носишь? — закричала тогда она и сорвала ожерелье с шеи матери. — Зачем?

Мать заплакала.

То был их последний разговор об отце. И последний случай, когда дочь довела мать до слез. Но Девон не могла простить себе этого случая — она поняла, какую великую ценность представляло ожерелье для матери…

Девон медленно подняла глаза на Себастьяна и проговорила с нескрываемой злостью:

— Это мое ожерелье! Его подарил моей матери… очень богатый человек.

— Ваши возражения становятся утомительными, Девон. Должен признать, что в вас произошла замечательная перемена. Я почти полностью уверовал в то, что вы не воровка. Но сейчас мне кажется, что я должен вас предостеречь. Я терпеть не могу, когда меня используют. И не желаю быть обманутым.

Обманутым! Девон процедила сквозь зубы:

— Я обещала маме, что никогда не стану воровкой, проституткой или нищенкой, и я сдержу слово!

Его молчание ясно свидетельствовало о недоверии. В полном бешенстве она обозвала Себастьяна таким нецензурным словом, что он ушам своим не поверил.

— Ругательствам вы тоже научились от матери?

— Мама ни разу не слышала, чтобы я выругалась. Она была самым добрым, самым деликатным человеком из всех, кого я знала, и я ни за что не унизила бы ее подобным образом. А вы — дело другое.

— Так я и понимаю. Жаль, что вас не научили контролировать вашу речь.

Девон сделала реверанс и сказала с ядовитой любезностью:

— Как, сэр? Вы не ожидали от меня ничего подобного?

— Напротив, именно этого я и ожидал.

Они стояли очень близко друг к другу. Отвечая на ее издевку, Себастьян наклонился и придвинулся еще ближе. Улыбки Девон как не бывало. Что, если он сейчас поцелует ее? Фу, что за нелепая мысль! Но пульс у Девон зачастил до невозможности. Тем не менее она не отстранилась — такого удовольствия она ему не доставит! Запрокинув голову, она вдруг заметила, что его взгляд скользнул по ее шее и устремился к выступающей за пределы корсажа верхней части ее грудей, вернее, к ямке между ними.

— Прекратите глазеть на мою грудь!

— С чего вы взяли, что она меня интересует? Девон взорвалась:

— Это очевидно! Хватит пялиться! Взгляды их встретились.