Она обернулась. Себастьян стоял в трех шагах от нее в непринужденной позе, скрестив руки на груди и прислонившись одним плечом к стене. Обтягивающие коричневые панталоны обрисовывали каждый мускул сильных ног. На ногах начищенные до сияющего блеска черные короткие сапоги.

Он казался совершенно невозмутимым. Даже вполне доброжелательным. Неужели этого человека ничто не в состоянии вывести из себя? Он неправдоподобно спокоен. Но у Девон все задрожало внутри, когда она поняла, что эта внешняя невозмутимость опасна. Черты его смуглого лица как бы заострились, квадратный подбородок выступил вперед, и даже ямочка на нем обозначилась четче.

Щеки у Девон вспыхнули огнем, но она не испугалась.

— Ну, Девон, — заговорил Себастьян холодно-вежливым тоном, — вы можете хоть что-нибудь сказать в свое оправдание?

— Да, — огрызнулась она. — Вы что, вечно намереваетесь ко мне подкрадываться?

Лицо у Себастьяна стало еще более мрачным.

— Подозреваю, что вы мне и на этот раз скажете, что вы не воровка.

— Совершенно верно. Я ищу свое ожерелье.

— Почему вы не попросили его у меня?

— А вы бы мне его отдали? — выпалила Девон в ответ.

Какая-то тень промелькнула по его лицу, и тень эта почему-то вызвала у Девон мгновенную вспышку гнева.

— Отдали бы? — потребовала она.

— Не знаю.

Гневное возмущение вспыхнуло в ее глазах.

— Тогда вам понятно, почему я не попросила вас. И во всяком случае, это вы — вор! Вы украли у меня ожерелье, Себастьян.

— То, что у вас когда-то было ожерелье, еще не свидетельствует о том, что вы являетесь его владелицей. Напомню вам, что замочек сломан.

— Это я его сломала!

— Хорошо, что вы хоть это признаете. Подозреваю, что нет нужды спрашивать, при каких обстоятельствах это произошло.

Последние слова сопровождались весьма выразительным, «понимающим» движением бровей.

Даже если бы он спросил, при каких обстоятельствах, Девон ему не сказала бы. Она никогда не забывала о том, как случилось, что она сломала замочек ожерелья. Она в те уже далекие годы редко спрашивала мать о своем отце, поняв, насколько мучительны для той подобные расспросы. Мама почти ничего не говорила о нем, но каждый раз неизменно упоминала, что он был человеком знатного происхождения. Эти скудные сведения не приносили Девон ни пользы, ни радости, тем более что дети, с которыми она иногда играла, смеялись над ней и дразнили ублюдком.

— Ты говорила, что мой папа джентльмен, — сказала Девон однажды матери, горько расплакавшись.

— Он им и был, — коротко ответила та, и лицо ее исказила боль.

— Тогда почему другие дети называют меня ублюдком? — выкрикнула Девон. — Почему?

В жизни ей не забыть потрясенный взгляд матери, когда та бережным движением отвела прядь волос со щеки дочери и произнесла горестно и нежно:

— Девон… Бедная ты, бедная моя девочка.

Тогда мать и рассказала ей всю правду.

— Однажды летом, в то время я была совсем молодая и служила гувернанткой у племянниц хозяев дома в одной очень богатой семье, я полюбила… Полюбила сына хозяев. Это подарок от него. — Она дотронулась до ожерелья у себя на шее. — Я была глупа, не понимала, что он мне не пара, он, со своим огромным богатством и знатностью. Когда я говорила ему о своей любви, он сказал, что не может… не хочет на мне жениться. Он… бросил меня.

Итак, это оказалось правдой.