– Это… здесь?

– Там самолет. Крылья. Так назвала это место Ольха. Так называла это место ее мать, когда давно увидела твоего отца.

Адам увидел звезду на стене, и его лицо изменилось, посветлело.

– Ты права. Это здесь.

Она поняла, что он увидел, оглянулась, не сдержала улыбки, но, посмотрев на Адама, нахмурилась.

– Ты помнишь, что… говорил, пока мы плыли?

Удивление на лице Адама было лучше любого ответа.

– Говорил, пока… плыли?

– Ладно, потом. Пока забудь.

– Я что-то говорил? – Он пытался вспомнить хоть что-то.

– Что-то про надписи отца. Что белая тройка – это буква «О». И что одно слово в записках – это «километров». И… еще ты сказал про звезду. Ты помнишь, что она означает?

Адам, не мигая, смотрел на звезду на доме. Он молчал, и она его не отвлекала. С каждой секундой надежда таяла. Что-то он, наверное, вспомнил, когда находился в полубессознательном состоянии, но сейчас все это ускользало, ускользало. Возможно, бесповоротно.

– Ты вроде бы сказал… Звезда… по ней… мы идем… Не знаю, точно ли я расслышала. Слишком невнятно ты говорил.

Его лицо было растерянным. Ондатра решила, что зря сейчас затеяла этот разговор.

– Ладно, думай о другом. Пока просто запомни, что было слово «километров». И «восток». – Она перестала грести, поморщившись от боли. – Не хочешь помочь даме, парниша?

Он кивнул, быстро меняясь с ней местами. Зря она его нагружает, но руки у нее снова «забились». Адам погреб неровно, слабо, спустя десяток взмахов выправился.

Он перестал грести, когда они почти подплыли к среднему подъезду. Ондатра заметила, что Адама мутит, появляются рвотные позывы, но кое-как он держался, и отвлекать его она не стала. Он повернулся, всмотрелся в звезду. Никого не видно, вокруг тишина.

Адам оглянулся на старуху.

– Судя по всему, нам нужен этот подъезд.

Она промолчала – ей померещились какие-то едва уловимые звуки. Лодка ткнулась в стену, и в считаных шагах возник арбалет с торчащей стрелой.

Секунду Ондатра думала, что ее жизнь закончена, но за арбалетом возникла припухшая – сонный, что ли? – физиономия Кролика, и старуха поняла, что приглушенные звуки – стоны Куницы. Адам замер, чтобы не делать резких движений. Кролик, увидев мать, опустил арбалет.

Ондатра взобралась в оконный проем, увидела на полу дочь, подалась к ней.

– Что с Куницей? – она оглянулась на Кролика.

Но ответила ей сама Куница:

– Меня ранили. Марк… Из ружья. Помоги, мама… – Она поморщилась, застонала. – Этот придурок просто заткнул мне отверстие какой-то тряпкой. И больше ничего. Посылать его слишком далеко, чтобы нашел что-то толковое, я не рискнула. Хорошо еще, что он не рвется наверх один.

Ондатра запричитала, повернув дочку на бок, проверяя рану.

– Я успела вовремя. Сейчас тебя отремонтируем. Хорошо, что это не я тебя ранила, а этот дьявол… Это легче перенести.

Адам, несмотря на ситуацию, на раненую Куницу, которой он не спешил показываться, и Кролика, угрюмо следившего за ним, обратил внимание на последние слова Ондатры. Что она только что сказала?

«Хорошо, что это не я тебя ранила, а этот дьявол?»

Фраза, странная сама по себе, копнула в его памяти, высвобождая нечто, что уже вроде бы уплыло в небытие, но, чтобы что-то извлечь по-настоящему, ему надо время и чтобы его не отвлекали.

Например, как новая фраза самой Ондатры:

– Кто там наверху? Что с вами случилось?

Заговорила Куница, но ей было больно, она снова потеряла сознание, когда Ондатра пыталась обработать рану каким-то порошком, который извлекла из грязной тряпицы, правда, быстро пришла в себя, и вместо нее сбивчиво подключился Кролик.