Похоже, это только что пришло ему в голову.

Граф собирался вернуться домой этим же вечером, но из слов Растуса Груна явствовало, что от него ожидают появления на свадьбе в более приличном платье, чем было на нем.

Однако остальные костюмы графа выглядели еще более плачевно, чем тот, в который он был одет.

Видимо, придется попросить на время платье у сэра Антони.

Раздраженный столь недвусмысленным принуждением, граф мрачно ответил:

— Я остановился по адресу Хаф-Мунстрит, 95.

— Очень хорошо. Карета будет ожидать вас завтра днем, без четверти три. Дорога до часовни займет у вас не больше, чем час с четвертью.

Вашу лошадь приведут обратно в Инч-Холл.

Граф шел по улице, вспоминая этот разговор и все больше убеждаясь, что только колдун или чернокнижник мог так хорошо знать обо всем.

Откуда Растус Грун узнал, что он приехал в Лондон верхом?

Или что у него нет выходной одежды?

«Это не человек», — думал граф.

Он чувствовал тяжесть золота у себя в кармане и горько размышлял о том, что тридцать соверенов, которые он получил, выглядят символически.

Только эти монеты должны были бы быть серебряными.

Он продал себя, свою свободу и гордость, как Иуда продал Учителя, за тридцать сребреников.

— Швейцар почтительно приветствовал графа, когда тот вошел в двери Уайт-Клуба.

Сэр Антони Кесуик еще не ушел и очень обрадовался появлению графа.

— Ты вернулся. Гас! Я надеялся на это!

Как все прошло?

— Дай мне перевести дух, — ответил граф, садясь рядом.

Сэр ан гони пристально посмотрел на него:

— Он отказал тебе!

Граф покачал головой.

— Нет, мы пришли к согласию.

— Так почему же ты словно в воду опущенный?

Внезапно граф понял, что ни Антони, ни кому-нибудь другому он не может рассказать о позорной сделке.

Слишком хорошо представилось ему выражение ужаса на его лице и слишком трудно было бы объяснить, что он решился на это не ради себя, а ради тех, кто зависел от него.

Любой человек в этом зале счел бы безумием жениться на женщине не своего круга да еще дочери ненавистного всем ростовщика. Людям из высшего общества приходилось обращаться к ростовщикам, но презрение к ним предполагалось чем-то само собой разумеющимся.

Твердо решив сохранить свою позорную тайну, граф сделал усилие и произнес:

— Ужасный Грун пошел мне навстречу!

— Что ж, ты не напрасно молился! — воскликнул сэр Антони. — И я рад, что ты вернулся отпраздновать это событие.

С этими словами он подал знак, чтобы им принесли новую бутылку шампанского.

— За эту плачу я, т — сказал граф.

— Ну уж нет! За все, что ты вытянул из Груна, придется расплачиваться тяжелым трудом. Да и прежний долг рано или поздно придется возвращать, Граф не отвечал.

Он думал о том, что платить придется не наличными, а годами позора и унижений.

У него будет жена, которую стыдно познакомить с друзьями.

Жена, которую легче скрывать от всех, чем объяснять, кто ее отец.

Стоит только упомянуть фамилию Грун, ста» нет ясно, что произошло.

Нетрудно представить, с каким презрением будут говорить о нем в клубах.

Графу так и слышались оскорбительные замечания о его жене и будущих детях.

Если он не сохранит свою тайну, появятся карикатуры, на которых он будет изображен с весами в руках.

На одной чаше весов будет женщина, которая носит его имя.

И она будет так же толста, как мешок с золотом на другой чаше весов.

С такими же соверенами, как те, что уже лежат в его кармане!

«Я не могу сделать это! Как смею я запятнать имя, которым гордились мои предки, извалять его не просто в пыли, а в сточной канаве!»

Сэр Антони протянул графу бокал шампанского.