Еще хотела Вера сказать своей дочери, что труд не только кормит. Он, как упражнение, формирует характер, конденсирует волю, тренирует душу. Для того чтобы так и получалось, нужно немного: осознанность необходимости. И потом, не следует отождествлять себя и свою работу. Дело — это дело, а ты — это ты. А стремление любой ценой сделать карьеру плодит людей, зависимых от успеха. Есть такие «наркоманы», уже наведывались в кабинет психотерапевта. Причем появились и своеобразные «антикарьеристы». Они добровольно понижают свой уровень жизни: отказываются от теплого места, чтобы осталось больше времени на семью или хобби. Зато чувствуют себя свободными людьми. Можно и так… Как угодно можно, главное — осознанно…

Однако у Веры почему-то закружилась голова, и онемел затылок. Она хотела поставить чашку с чаем на столик и промахнулась. Чашка глухо стукнулась об пол и раскололась.

— Ма, ты чего? Что?..

— Сейчас…

Вера плавно откинулась на спинку дивана… Сейчас… Сейчас пройдет… Комната завертелась, по кругу, по кругу… Даже с закрытыми глазами.

— Мама! — Оля не на шутку испугалась. — Что с тобой, мамочка?! «Скорую» вызвать?

— Нет… — Вера криво улыбнулась онемевшими губами. — Я сама себе скорая… Это что-то не со мной…

— А с кем? — Оля вскочила с дивана, вспугнув уснувшего Пая.

И тут зазвонил один мобильный.

— Да, — сказала она, открыв книжечку телефона. — Кирюша, заяц… Что?!

Она опустилась на диванные подушки с открытым ртом. А у Веры голова уже не кружилась. Потому что она знала: с Кириллом беда.

Таксист резко бросил машину в глубину ночных улиц. Желтые огни слились в мерцающий поток, теплый воздух обдувал лицо. Ярким рубином вспыхнул светофор, но на перекрестке — никого. Оля сдавленным голосом велела водителю ехать:

«Все оплатим, скорее!» Он кивнул, склонив небритое лицо, — восточный человек — и с визгом шин проскочил перекресток на красный свет.

Оля, сжав зубы до скрипа, постукивала ладонью о колено и бормотала: «Ведь говорила же ему, чтоб осторожней. Ведь просила его, дурака, не ехать. Велосипедист. Байковой, чтоб он сгорел. Поломаю, выброшу к чертям!..»

Вера погладила ее по плечу. Постаралась всю твердость, какую смогла в себе найти, перелить через руку в это плечо. Дочь обмякла, потрясла головой, закрылась руками.

Ничего. Если смог позвонить, значит, в сознании. В палате, не в реанимации — тоже хорошо. Господи, неужели из-за меня!.. Стоп. Держись, доктор Лученко, не скули. Еще ничего не известно. Почему ты заранее решила, что ты всему виной? Чувствую. Брось это! Надо помогать, а будешь скулить — силы потеряешь. Они сейчас нужнее, чем глупая рефлексия.

Автомобиль вибрировал, стыки на мосту Патона глухо и часто постукивали, Вера скосила глаза на спидометр: ого, сто тридцать! Вот уже и Ленинградская площадь пронеслась мимо в фейерверке огней… Развязка у метро… Темная громада рынка «Юность»… Приехали.

Вот оно, десятиэтажное здание больницы неотложной помощи. Так. Если не пустят, надо собраться и пройти. Знаю я наши лечебные учреждения, не пускают в неурочное время даже к здоровым… Проникнуть во что бы то ни стало, а там посмотрим. У входа охранников нет, хорошо… Вот он, у лифта сидит. А мы к лифту не пойдем.

Вера устремилась в боковой коридор, отлично зная, что там найдет выход к лестнице и лифту. Деревянный письменный стол с лампой в абажуре и бумагами, за ним дремлет женщина в белом халате.

— Вы куда? Нельзя посторонним, — приподнялась она.