Незаметный человечек Жан‑Пьер Эмиль стоял метрах в двадцати от коридора прилета. Ретанкур должна была употребить всю свою энергию на то, чтобы перевоплотиться в Генриетту Эмму Мари Парийон. Пассажиры один за другим выходили в зал, а его лейтенанта все не было. Неужели ее задержали в Монреале? Забрали в ККЖ? Допрашивали всю ночь? Она раскололась? Выдала Рафаэля? И собственного брата? Адамберг начал злиться на всех этих незнакомцев и незнакомок, которые шли мимо, радуясь возвращению, неся в сумках кленовый сироп и плюшевых оленей‑карибу. Он упрекал их за то, что они – не Ретанкур. Кто‑то схватил его за руку и оттащил в зал. Генриетта Эмма Мари Парийон.

– Вы совсем рехнулись, – прошептала Ретанкур, не забывая «изображать» пресыщенность.

Они вышли на станции Шатле, и Адамберг предложил лейтенанту воспользоваться последними часами его пребывания в образе бледнолицего Жана‑Пьера Эмиля и пообедать в кафе. Ретанкур засомневалась, но потом согласилась, вспомнив, что с самолетом все прошло успешно, а вокруг полно прохожих.

– Будем делать вид, – сказал Адамберг, держа спину как Жан‑Пьер Эмиль, – что я там не был. И ничего не натворил.

– Дело закрыто, комиссар, – объявила Ретанкур осуждающим тоном, и лицо Генриетты Эммы приняло несвойственное женщине ее склада выражение. – Все кончено, вы ничего не натворили! Мы в Париже, на своей территории, и вы снова стали полицейским. Я не могу верить за двоих. Я способна таскать вас на себе, но думать вам придется самому.

– Почему вы так уверены в моей невиновности, Ретанкур?

– Мы об этом уже говорили.

– Но почему? – настаивал Адамберг. – Вы ведь меня не любите?

Ретанкур устало вздохнула.

– Разве это важно?

– Мне – да. Очень важно. Жизненно важно.

– Не время говорить об этом сегодня или завтра.

– Из‑за моего квебекского приключения?

– Из‑за него тоже. Не время.

– Ретанкур, я хочу знать.

Она какое‑то время размышляла, вертя в руках пустую чашку.

– Лейтенант, возможно, мы больше не увидимся, – настаивал Адамберг. – В сложившейся ситуации не до иерархии. Я всегда буду жалеть, что не узнал и не понял.

– Ситуация та еще, что да, то да. Я не принимала в вас того, что нравилось всем в отделе – вашей манеры «одинокого охотника», этакого детектива‑мечтателя, всегда попадающего в яблочко. Я видела другую сторону: вы были совершенно уверены в своем чутье, осознавали собственное превосходство и не интересовались мнением других людей.

Ретанкур замолчала, не зная, стоит ли продолжать.

– Ну же, – попросил Адамберг.

– Как все, я восхищалась вашей интуицией, но не равнодушием к соображениям заместителей, вы ведь их почти не слышали. Вы самоизолировались, окружили себя почти непроницаемым коконом безразличия. Я плохо объясняю. Барханы в пустыне движутся, песок мягок, но для того, кто идет через пустыню, он сухой. Человек это знает, он идет через пустыню, но не может там жить. Пустыня не располагает к жизни.

Адамберг слушал очень внимательно. В памяти всплыли жесткие слова Трабельмана, и темная тень отчаяния коснулась его лба жесткими крыльями. Доверять только себе, отстраняя других людей, путая лица и имена. Ретанкур только что сказала ему то же самое, а ведь он тогда подумал, что майор ошибается.