Кодзи твердо решил никогда не заводить детей. Он не смог бы смотреть, как его дети радостно разглядывают и крутят в руках эти бумажные фигурки. Из него получился бы раздражительный, никчемный отец. Кодзи хотел навсегда оторваться от этих бумажек, больше не иметь к ним никакого отношения. Для него они были символом яркой, счастливой семейной жизни, праздника и благополучия. Но изготовили их его грубые, потрескавшиеся руки – те же, что совершили преступление.
Слушая пояснения Кими, Кодзи думал о том, как втайне от посторонних глаз делают красивые «специальные приложения» для детей.
И хотя руки Кими не были руками преступника, производственный процесс на фабрике, наверное, мало отличался от мрачной обстановки, в которой довелось работать ему. Возможно, поэтому Кими, пусть ненамеренно, откровенно хвасталась, чем ей приходилось заниматься. По крайней мере, Кодзи так показалось.
Пыль, опилки, стружки, запах лака… Поработав в таких условиях, Кими получила подарок – великолепный инструмент. Кодзи, однако, не верил, что Кими удалось овладеть всеми тонкостями игры на гавайской гитаре: исключительной мягкостью, непринужденностью исполнения, лиризмом и ленивой меланхолией звучания. Так или иначе, это был ее инструмент, «укулеле Кими», отличающийся от тысяч других. Но обладание настоящей укулеле, идеальным инструментом, было для нее недостижимой мечтой. Вот почему гитара стала для Кими своеобразным божеством.
* * *
Около ног Кодзи играла кошка. Летом она не забиралась на колени к посетителям, а предпочитала лежать животом на прохладном бетонном полу. Кошка то и дело вытягивала передние лапы и выпускала когти, норовя слегка царапнуть его босую ногу в гэта.
Кошке нравился Кодзи, а Кодзи тяготила ее странная, необъяснимая навязчивость. Он легонько отпихнул кошку ногой, но вскоре она вернулась к своему занятию. Для подкормки почвы в парниках, помимо химических удобрений, они иногда использовали рыбный бульон. Но вряд ли от Кодзи воняло рыбой сильнее, чем от рыбаков.
Кими играла на укулеле и пела гавайскую песню, которую выучила в Хамамацу, в женском общежитии при фабрике.
На ней было черное пляжное платье без рукавов, с узором из подсолнухов. Тень притаилась в ложбинке между высокими грудями, никак не вязавшимися с ее маленькой фигуркой. По чистой прихоти Кими побрила одну подмышку, но оставила легкую щетину на другой. Ее строгое лицо было нахмурено, рот приоткрыт, смуглая кожа покраснела – может, из-за выпитого, а может, из-за освещения в баре.
Светлое, круглое лицо Киёси обрамлял поднятый воротник белой гавайской рубашки. Мацукити – в кимоно, по грудь обмотанный широким белым поясом, – поставил локоть на стол и подпирал ладонью подбородок.
Кодзи сидел за столом и не отрываясь смотрел на эту удушающе жаркую, неподвижную сцену, будто на картину в раме.
Он вспомнил о Юко и почувствовал тяжесть в груди. «Я раскаялся. Я…» Никогда Кодзи не любил ее так, как в эту минуту. Хотя, сказать по совести, он должен был признать, что пустил тогда в ход гаечный ключ не из любви к ней. Но теперь он был уверен, что любит Юко.
Горький вкус раскаяния усиливал сладость желания, и непреодолимая тоска по этой женщине то и дело давала о себе знать в самых неожиданных и щекотливых ситуациях. Кодзи все время боялся, что это желание может захлестнуть его. Пустяковые жесты Юко; то, как она поднимала руки, убирая волосы; разрез юбки, когда она спускалась по лестнице в оранжерее; аромат пудры, которую постепенно размывал выступающий на лице пот… Мысли о ней глубоко потрясали Кодзи, завладевали им; он чувствовал, что собственные желания подстерегают его и норовят нанести удар в спину.
Нереальность его мечтаний становилась все очевиднее. Подобно тому, как течет жизнь в доме, построенном над рекой, которая постоянно шумит внизу, каждая частичка желаний Кодзи была напрямую связана с шумом подземной сточной канавы, проложенной через воспоминания о мрачной тюрьме, где он провел столько времени. |