Небрежно написанная над текстом открытки дата казалась странной. Какая‑то ошибка. Открытка отправлена восьмого сентября, и немец или испанец написали бы так: 8/9/90 – сначала день, затем месяц и гол. Но дата на открытке была написана по‑американски: 9/23/90. Для Джейсона это значило: мне нужна встреча в 9.00 в сентябре 23‑го числа. Цифры следовало читать наоборот. А подпись с испанским именем говорила: это важно и срочно.

Местом встречи, совершенно очевидно, назначалось «Опера‑кафе» в Восточном Берлине.

На третье октября было назначено воссоединение секторов Берлина и всей Германии. Власти СССР придёт конец: на территорию бывшего социалистического города войдёт полиция Западного Берлина и возьмёт все в свои руки. Деятельность КГБ должна ограничиться намного меньшим отделом внутри советского посольства на Унтер‑ден‑Линден. Некоторым крупным оперативным отделам придётся вернуться в Москву. Туркин может уехать с ними. Если он хотел сбежать, то это время настало, но его жена и сын находились в Москве. В школах только что начался учебный год.

Ему надо было что‑то передать, и он хотел сказать это лично своему другу. Срочно. В отличие от Туркина Монк знал об исчезновении «Делфи», «Ориона» и «Пегаса». И пока тянулись эти дни, Монк чувствовал себя больным от беспокойства.

* * *

Когда уехали все гости, кроме одного, копии всех документов, за исключением экземпляров, принадлежащих лично сэру Найджелу, сожгли под строгим наблюдением, пока не остался только пепел, разносимый ветром.

Ирвин улетел вместе с Натансоном, признательный последнему за полёт на его «Граммане» до Вашингтона. По непрослушиваемой системе телефонной связи он с самолёта позвонил в O.K. – округ Колумбия и договорился со старым другом позавтракать вместе, после чего удобно устроился в глубоком кожаном кресле напротив хозяина ранчо.

– Знаю, мы не должны задавать больше вопросов, – произнёс Сол Натансон, разливая по бокалам превосходное «Шардоннэ». – Но можно задать личный вопрос?

– Дорогой мой, конечно. Хотя не могу гарантировать, что отвечу на него.

– Я все равно спрошу. Вы приехали в Вайоминг с надеждой, что совет санкционирует какое‑то действие, не так ли?

– Да, полагаю, что да. Но я думал, что вы все сказали лучше, чем я сам мог бы это сказать.

– Мы все были в шоке. Искренне. Но за столом сидели семь евреев. Почему вы?

Найджел Ирвин смотрел на проплывавшие внизу облака. Где‑то под ними раскинулись огромные поля пшеницы, и там ещё шла уборка. Столько пищи! Перед его мысленным взором возникла другая картина из далёкого времени: британские томми не в силах сдержать рвоту; водители бульдозеров в масках, защищающих от зловония, сталкивают горы трупов в зияющие рвы; живые скелеты, протягивающие руки с вонючих нар, молча просящие пищи.

– Право, не знаю. Прошёл через это однажды. Не хочу увидеть такое снова. Старомоден, полагаю.

Натансон рассмеялся.

– Старомоден? О'кей, я выпью за это. Вы собираетесь сами поехать в Россию?

– О, не вижу, как можно этого избежать.

– Только берегите себя, друг мой.

– Сол, в нашей службе часто можно было услышать поговорку: есть старые агенты и есть смелые агенты, но нет старых смелых агентов. Я буду осторожен.

* * *

Ирвин остановился в Джорджтауне, и поэтому его друг предложил встретиться в небольшом ресторанчике во французском стиле, который назывался «Ля Шомье», всего в сотне ярдов от отеля «Четыре времени года».