Русский наклонился, чтобы показать, где надо ещё почистить.

– Не очень хорошо. Думаю, возникли проблемы.

– Расскажи.

– Два месяца назад мне пришлось руководить налётом на квартиру, раскрытую как почтовый ящик ЦРУ. Мне удалось сделать один звонок; у человека было время скрыться. Но как они узнали? Кого‑то арестовали и он заговорил?

– Возможно. Почему ты так думаешь?

– Есть ещё кое‑что, и гораздо хуже. Две недели назад, как раз перед тем, как я отправил открытку, из Москвы приехал офицер. Я знаю, что он работает в аналитическом отделе. Его жена родом из Восточной Германии, они приезжали в гости. Собрались на вечеринку, он напился. Хвастался, что в Москве произведены аресты. Кого‑то в Министерстве обороны, кого‑то в Министерстве иностранных дел. – На Монка эта новость подействовала как удар в лицо тем самым ботинком, на который он наводил окончательный глянец. – Один из гостей за столом сказал что‑то вроде: «У вас, должно быть, есть хороший информатор во вражеском лагере». Тот постучал по кончику носа и подмигнул.

– Тебе надо уходить, Коля. Сейчас, сегодня вечером. Уходи.

– Я не могу оставить Людмилу и Юрия. Они в Москве.

– Вызови их сюда, дружище. Под любым предлогом. Эта территория останется советской ещё в течение десяти дней. Потом она будет западногерманской. Тогда они не смогут сюда приехать.

– Ты прав. Через десять дней мы уйдём, всей семьёй. Ты позаботишься о нас?

– Я лично займусь этим. Не откладывай.

Туркин протянул чистильщику пачку восточных марок, которые через десять дней можно будет обменять на дорогие немецкие марки. Чистильщик, кивнув в знак благодарности, поднялся и, забрав свои инструменты, поплёлся дальше.

Двое наблюдателей напротив кафе услышали в наушниках голос: «Все, закончили. Арестовываем. Пошли, пошли, пошли».

Две серые чешские «татры» выехали из‑за угла на площадь Оперы и остановились у края тротуара рядом с кафе. Из первой выскочили три человека и, оттолкнув двух прохожих, бросились в проход между столиками и схватили одного из посетителей, сидевшего с краю. Выпрыгнувшие из второй машины ещё двое распахнули заднюю дверцу и стояли наготове.

Несколько посетителей испуганно закричали, увидев, как человека схватили и швырнули на заднее сиденье автомобиля. Дверь захлопнулась, и «татра», заскрежетав шинами, с рёвом умчалась. Группа захвата быстро села в свою машину и последовала за ней. Вся операция заняла семь секунд.

В конце квартала с расстояния в сотню ярдов за происходящим наблюдал Монк, бессильный что‑либо сделать.

* * *

– Что произошло после Берлина? – спросил сэр Найджел Ирвин.

Некоторые посетители, забрав свои кредитные карточки, уходили, чтобы вернуться на работу или к отдыху. Англичанин взял бутылку «Бейшевеля» и, увидев, что она пуста, жестом попросил официанта принести ещё.

– Пытаешься напоить меня, Найджел? – с хитрой улыбкой спросил Джордан.

– Вот ещё. Боюсь, мы оба достаточно стары и некрасивы, чтобы пить как джентльмены.

– Полагаю, что так. В любом случае сейчас мне не часто предлагают «Шато Бейшевель».

Официант принёс новую бутылку, получил одобрение сэра Найджела, откупорил её и разлил вино по бокалам.

– Итак, за что будем пить? – спросил Джордан. – За Большую игру? А может быть, за Большую ошибку? – с горечью добавил он.

– Нет, за старые времена. И за чистоту. Вот о чём, думаю, я больше всего сожалею, чего нет у нашей молодёжи. Абсолютной моральной чистоты.

– За это я выпью. Итак, Берлин… Ну, Монк вернулся разъярённый, как горный лев, которому задницу прижгли.