Юго уже ничего не понимал. Он надеялся – верил, – что в какой-то момент его посетит озарение, которое откроет правду или хотя бы на шаг приблизит к ней, но ничего похожего не произошло. Оставалась одна неопределенность.

Хор талисманов звучал все громче и громче, он перешел от sotto voce к forte[46], а ветер возвещал, что скоро партитура легко вырвется за пределы этих нюансов и раздадутся завывания. Ветви колыхались и шелестели в такт. Юго решил вернуться: горы теперь превращались в угрозу для маленького бренного человека.

На обратном пути ветка, которую он не заметил, сильно хлестнула его по щеке, и по краям раны выступила кровь. Лес наказывал его за безрассудство. Возможно, Людовик прав.

К вечеру Юго ничуть не продвинулся по своему единственному следу. Он лег в постель с Лили, и от этого ему стало легче, хотя он все равно не мог успокоиться.

За окном ревела стихия, но ее гнев не прорывался наружу. Она лишь напоминала о своем присутствии.

Указывала человеку на его слабость.

Он уснул мгновенно и видел сны, которые не мог вспомнить, однако, когда проснулся, сердце его колотилось и давило грудь.

Все воскресенье Юго ходил угрюмым и расстроенным, не в состоянии выразить чувства словами. Лили была рядом, а он следил за поступками и жестами остальных членов команды, но никаких выводов не сделал. За окнами безостановочно лил дождь, что соответствовало его настроению. Вопрошающий взгляд Джины угнетал и раздражал, но Юго держался, потому что в глубине души понимал: если сейчас, не узнав ничего нового, сообщить все полиции, один из них троих погибнет. В этом он не сомневался. А может, и все трое. Он был абсолютно уверен.

Вечером Лили явилась к нему без приглашения, так как прекрасно понимала его состояние и не хотела оставлять одного. Наконец, незадолго до полуночи, разразилась гроза. Разъяренное чудовище, перепрыгивая с горы на гору, угрожало уничтожить всю долину. Юго долго не мог заснуть.

Снова открыв глаза, он не сразу понял, разбудили ли его удары грома. Но мысли с бешеной скоростью крутились у него в голове. Подсознание больше ничего ему не подсказывало: оно сделало свое дело. Затем в памяти возникли впечатления, и пазл сложился.

Юго разлепил пересохшие губы и глотнул воздуха.

Вот оно, озарение.

Чудовищное.

Отталкивающее.

Теперь он знает.

55

С этой мыслью Юго уже не мог оставаться в постели: ему казалось, что он испачкает простыни, на которых еще спала Лили. Он прокрался в гостиную и, обхватив голову руками, попытался мыслить логически. Ему показалось, что среди раскатов грома он слышит звон ветряного карильона на Маяке. Дождь бил в окна, все вокруг почернело, будто наступил конец света. Вспышка молнии на мгновение осветила комнату.

Юго увидел тело Алисы: позеленевший разлагающийся живот, пена вокруг рта, запавшие глазницы, полуоткрытые веки, приподнявшиеся от пирующих под ними насекомых. Она лежала в грязи. В густой, как смола, грязи, которая теперь текла к нему, пропитывая его душу, расплываясь в ней, горячая, готовая заполнить легкие и задушить его, подвергнуть медленной, страшной агонии. Но главное, надо всем витал запах смерти – он соединял Юго с Алисой. Органическая гниль была настолько липкой, что, превращаясь в жидкость, попадала ему в ноздри и стекала по пищеводу. Юго должен был убедиться. Перестать сомневаться, избавиться от этого видения.

– Ты уже не спишь? – спросила Лили, появившись в дверном проеме.

Очередная вспышка молнии обрисовала их серебристые силуэты лицом к лицу на фоне теней.