– Вот то, о чем ты просил, – сказала Симона, стараясь перекричать ливень.

Она с ним на «ты». Тот ответил слишком тихо, Юго было не слышно, но он угадал, что голос хриплый и слабый.

– Да, – ответила продавщица, – я этим займусь…

Она уже собиралась уходить, когда он задал ей какой-то вопрос, о чем Юго догадался по интонации. Симона нерешительно кивнула.

– Проблема решена, – сказала она, прежде чем снова заговорил ее собеседник.

Юго был раздосадован тем, что не может слышать весь разговор, а главное – что не может разобрать его слов. Мужчина продолжал, и Юго показалось, что он уловил свое имя, хотя не был в этом уверен. Симона махнула рукой в его сторону. Прямо в его направлении. Сердце молодого человека бешено заколотилось. Откуда она может знать, что он прячется рядом?

– …все идет хорошо, – сказала она, не глядя на него. – К лету мы будем готовы.

Она указывает не на меня, а на комплекс! Юго облегченно выдохнул. В дверном проеме показалась рука Страфа, и, несмотря на расстояние, Юго различил тонкие пальцы и пергаментную кожу. Симона слушала. Затем кивнула и почтительно попрощалась, после чего надела шлем, и скутер медленно покатился вниз по склону.

Дверь осталась открытой. Почему ты не запираешь ее? Из своего укрытия Юго видел дьявольский молоток. Эта штука бросает мне вызов. Приблизиться. Войти в дом. Юго не мог понять, почему Страфа не закрывает дверь и не завершает представление? Чего он ждет? Он по-прежнему там, в темноте вестибюля? А может, смотрит на меня?

Почти мумифицированная рука, высунувшись из царства теней, потянулась к двери и, немного помедлив, резко захлопнула ее. У Юго сложилось впечатление, будто его пригласили в дом. Это глупо, никаких доказательств, просто ощущение. Он знал, что я здесь. Он ждал меня. Юго решительно покачал головой. Это невозможно, он снова бредит.

Затем, почувствовав, что и так слишком задержался, он развернулся, намереваясь вернуться в Валь-Карьос, пока А. С. его не хватился. И резко попятился, увидев лица в деревьях.

Раньше он заметил только те, что были обращены в сторону подъема, но другие, вырезанные на обратной стороне ствола, остались для него невидимыми. Те же самые лица.

Но теперь их черты были искажены страданием, губы растянуты в чудовищном оскале и, казалось, вот-вот разорвутся. В этой гримасе боли глаз видно не было.

Лес вопил. Исходил беззвучным и истошным криком.

И сам Юго был близок к тому же.

21

В конце дня Филипп Деприжан разослал сообщение, в котором просил всех вечером, после ужина, собраться в Аквариуме.

У Юго возникло нехорошее предчувствие.

Он подозревал, что его эскапада на склоне, ведущем к усадьбе Страфа, не сойдет ему с рук, хотя не понимал, как об этом могли узнать. Чем он рискует? Унизительным публичным предупреждением? Увольнением? За это?

Увиденное глубоко поразило его, и теперь он не знал, что и думать. Этот Люциен Страфа сумасшедший, никаких сомнений. Странное уединение, особняк причудливой архитектуры, колючая проволока с внутренней стороны ограды… А главное, человеческие лица, вырезанные в стволах деревьев. Решка: Я слежу за тобой. Орел: Я кричу от ужаса.

Нет, не совсем так. В их выдолбленных в дереве чертах действительно читался страх, но прежде всего – чудовищная боль. Кем должен быть художник, который потратил столько времени на изображение этих страдающих стражей усадьбы? И сделано это не для того, чтобы подкрепить легенду Страфа: ведь фокусник хотел жить скрытно, в полном забвении. Нет здесь и нелепого желания развлечь визитеров, поскольку доступ в усадьбу закрыт для посторонних. Все сделано только для него самого. Ради его собственного удовольствия.

В отличие от траурных гирлянд на плато.