Изменить размер шрифта - +
Никто не пытался преградить нам дорогу, и вообще, складывалось ощущение, что местные жители просто попрятались по домам и в ближайшие пару часов выбираться на улицу не собирались.

Ворота оказались закрыты на толстый брус. Рядом располагалась небольшая «сторожка». Недолго думая, я врезал по двери ногой. Петли с защёлкой вылетели после второго удара. Дверь грохнулась внутрь, я сунул в проём пылающий факел.

— Не губите! Всё сделаю, как прикажете! — завопил бухнувшийся на колени сторож.

— Открывай! Живо! — махнул я горящим факелом в сторону закрытых ворот.

Секунд через двадцать сторож и староста смогли-таки сдвинуть запирающий брус и отворить одну створку.

— А теперь пошёл вон! — скомандовал я хранителю деревенских врат.

Повторять приказ не потребовалось. Сторож унёсся в потёмки, только его и видели.

Староста сбежать не пытался. Видимо, понял, что это бесполезно.

Весь путь от деревни до сгоревшего хутора он семенил впереди меня, сгорбившись чуть ли не до земли и постоянно оглядываясь. А когда мы пришли на место и я воткнул факел в землю, он тоже, как сторож, упал на колени и, размазывая по физиономии слёзы и сопли, тонко запричитал:

— Ваша милость! Поверьте! Это не я. Всеми богами клянусь, я ни в чём не виновен. Я никого не трогал. Меня заставили...

Я не стал ничего говорить ему. Я просто показал.

Но сначала опять присел перед лежащим около моего рюкзака псом, заглянул в стекленеющие глаза, погладил загривок... Бузун с трудом приподнял голову и лизнул мне руку. Его язык был сухим и шершавым. Пёс умирал, вылечить его я не мог, и мы это оба знали.

«Покажи, — попросил я, кивнув на стоящего на коленях старосту. — И этому тоже».

По телу собаки пробежала короткая судорога, и перед моими глазами вновь, как в замедленной съёмке, потекли страшные кадры того, что случилось на хуторе...

 

* * *

 

* * *

Нет, я не стал кромсать старосту так же, как он — племянницу. Я просто воткнул ему в брюхо тесак и с силой протянул лезвие от паха до рёбер. Выпучивший глаза Дарш сначала застыл, затем попытался засунуть назад вывалившиеся наружу кишки, потом упал на бок и, пару раз дёрнувшись, застыл окончательно.

Когда я вернулся к псу, Бузун уже не дышал.

Я похоронил его рядом с тем местом, где погибла его хозяйка.

Затем закинул за плечи рюкзак и двинулся по тропинке к ближайшему лесу.

На душе у меня была пустота...

 

Глава 7

 

 

* * *

Я брёл по лесу шестые сутки. Брёл, не разбирая дороги. По лицу хлестали еловые лапы, ветки кустарников цеплялись колючками за одежду, ноги увязали во мху, спотыкались о коряги и стволы упавших деревьев, попадали в промоины...

Неудобства я переносил стоически. После случившегося на хуторе и в деревне они выглядели сущими пустяками. Да и какое, вообще, значение имели царапины на физиономии, прилипший к одежде репей и хлюпающие сапоги в сравнении с внезапно прерванной жизнью?

Нет, я никогда не считал себя не нюхавшей порох «снежинкой» и в той же Сирии, да и в других местах видел смерть так же близко, как кто-то иной видит в зеркале по утрам свою небритую рожу. Мало того, с некоторыми из погибших я был знаком, а кое-кого даже числил в друзьях и товарищах по оружию. Однако ни разу в жизни мне не приходилось пропускать эти смерти через свои душу и сердце. И я никогда раньше не терял женщину, которую мог полюбить и обязательно полюбил бы, если бы наше недолгое счастье продлилось хотя бы ещё на пару недель...

Теперь она приходила ко мне каждую ночь. Приходила и просто смотрела в глаза. Ничего не прося, не обвиняя, не требуя. Просто стояла. Просто смотрела. А я даже отвернуться не мог. Не мог закрыть веки, потому что они и так были закрыты.

Быстрый переход