— Дрыхнуть, говоришь? — прошептал Фостий. Может, он и плохой фанасиот, зато знает другого, который еще хуже.

Глава 7

Глаза мужчины шевельнулись в глазницах, и Фостий содрогнулся.

Слабым, но спокойным голосом лежащий сказал:

— Я плохо тебя вижу, но это дело обычное. Через несколько дней пройдет. Так мне говорили те, кто прошел по этому пути до меня.

— Вот и х-хорошо, — пробормотал Фостий дрогнувшим голосом. Он устыдился собственной слабости, но ничего не мог с ней поделать.

— Не бойся, — произнес мужчина, которого, как сказали Фостию, звали Страбон, и улыбнулся. — Я знаю, что скоро сольюсь с владыкой благим и премудрым и отброшу груз своей плоти, столь долго тянувший меня вниз.

Фостию подумалось, что Страбон уже избавился почти от всей своей плоти.

Его голова превратилась в обтянутый кожей череп, а шея стала чуть толще ручки факела. Руки напоминали кривые иссохшие ветки, а пальцы — когти. На его костях не осталось не только жира, но и мускулов. Человек стал похож на скрепленный сухожилиями скелет, обтянутый кожей, но его слепые глаза сияли от радости.

— Скоро, — повторил он. — Скоро исполнится шесть недель с того дня, когда я в последний раз осквернил свою душу пищей. Лишь один человек протянул более восьми недель, но он был толст, а я никогда не был чревоугодником. Скоро я вознесусь к солнцу и узрю лик самого Фоса. Скоро.

— А вам… не больно? — спросил Фостий. Рядом с ним спокойно сидела Оливрия. Она уже видела такие живые скелеты, и достаточно часто, чтобы не содрогаться при виде Страбона.

Сиагрий не стал заходить в хижину; Фостий слышал, как он расхаживает за дверью.

— Нет, мальчик, нет; я ведь сказал тебе — не бойся. Да, не стану лгать — в первые дни мне сводило живот, когда та часть меня, что принадлежала Скотосу, поняла, что я решился отсечь от нее свою душу. Нет, ныне я не испытываю боли, а лишь страстно желаю обрести свободу. — Он вновь улыбнулся. Его губы настолько утратили окраску, что стали почти невидимыми.

— Но умирать такой долгой смертью… — Фостий потряс головой, хотя знал, что Страбон все равно не мог его видеть, и пробормотал:

— Но разве не могли вы отказаться и от воды, чтобы конец наступил быстрее?

Уголки рта Страбона опустились:

— Некоторые из нас, самые святые, так и поступают. А у меня, грешника, на такое не хватило решительности.

Фостий не сводил с него глаз. В своей прежней комфортабельной жизни во дворце он даже представить не мог, что ему доведется разговаривать с человеком, сознательно решившим уморить себя голодом, да еще незадолго до его смерти. Но даже если бы и представил, то разве смог бы вообразить, что такой человек станет упрекать себя в недостатке решительности? Нет, невозможно.

Веки Страбона опустились на подрагивающие глаза; казалось, он задремал.

— Разве он не чудо набожности? — прошептала Оливрия.

— Да, пожалуй, — отозвался Фостий и почесал макушку. В столице он презирал храмовую иерархию за то, что они носят расшитые драгоценностями одеяния и поклоняются Фосу в храмах, построенных на богатства, взятые — украденные — у крестьян.

Насколько лучше, думалось ему, стала бы простая но крепкая вера, зарождающаяся внутри человека и не требующая ничего, кроме искренней набожности.

И вот он увидел своими глазами персонифицированный и доведенный до невообразимого прежде предела пример такой веры. Он не мог не уважать религиозный импульс, заставивший Страбона превратить себя в кучку прутиков и веточек, но признать такую веру идеалом оказалось выше его сил.