Оливрия нахмурилась и на мгновение высунула кончик языка.

— А этот аргумент более весом, чем мне хотелось бы, — признала она с тревогой в голосе.

— Вовсе нет, — хрипло расхохотался Сиагрий. — И вообще вы спорите о том, в каком виде коровьи яйца вкуснее — жареные или вареные. Правда в том, что корова яйца не несет — и люди тоже не станут целыми деревнями морить себя голодом. Если на то пошло, разве кто-нибудь из вас собирается отказаться от жратвы?

— Нет, — тихо сказала Оливрия. Фостий покачал головой.

— Вот видите, — сказал Сиагрий и расхохотался еще громче.

— Но если ты не готов покинуть этот мир, то как можешь ты быть истинным фанасиотом? — спросил Фостий с несгибаемой логикой молодости.

— Хор-роший вопрос. — Сиагрий с размаху хлопнул Фостия по спине, и тот едва не шлепнулся лицом в грязь, которая здесь называлась улицей. — А ты, парнишка, не настолько тупой, каким кажешься.

День был пасмурный, и небо напоминало перевернутую чашу, наполненную толстыми серыми облаками, тем не менее золотое кольцо в ухе Сиагрия блестело. В Эчмиадзине ему не было нужды носить его для того, чтобы не выдать свою веру, потому что это был город фанасиотов. Но он не снял его и здесь.

— Сиагрий, говорить, что человек может быть хорошим фанасиотом, только решившись на голодовку, значит противоречить нашей вере в том виде, как ее изложил святой Фанасий, и тебе это прекрасно известно. — Голос Оливрии прозвучал так, словно терпение у нее на пределе.

Сиагрий уловил намек, и внезапно из равного собеседника превратился в охранника.

— Как скажете, моя госпожа, — произнес он. Если бы подобное сказал Фостий, бандит наверняка вызвал бы его на спор, в котором дополнительными аргументами послужили бы кулаки и каблуки.

Однако Фостий, хотя и считался в Эчмиадзине пленником, не был слугой Оливрии. Более того, теологические споры доставляли ему удовольствие, и он, повернувшись к Оливрии, сказал:

— Но если ты выберешь жизнь в мире Скотоса, то неизбежно вступишь в компромисс со злом, а такой компромисс приведет тебя прямиком в лед, разве не так?

— Не каждый способен или может стать способным покинуть мир по собственной воле, — ответила Оливрия. — Святой Фанасий учит, что для тех, кто чувствует, что должен остаться во владениях Скотоса, остаются еще два ответвления светлого пути. На одном из них люди могут уменьшать искушение материального мира как для себя, так и для окружающих.

— Должно быть, твой отец возглавляет именно таких людей? — спросил Фостий.

Оливрия кивнула:

— И таких тоже. Важно также ограничивать свои потребности более простыми вещами: черным хлебом вместо белого, грубой тканью вместо тонкой, и так далее. Чем меньшим человек обходится, тем меньше поддается искушениям Скотоса.

— Да, я понял твою мысль, — медленно произнес Фостий. «А также чем больше ты жжешь и уничтожаешь», — подумал он, но оставил эту мысль при себе, а вместо этого спросил:

— А о каком втором ответвлении ты говорила?

— Конечно же, об услужении тем, кто вступил на путь отказа от всего мирского. Помогая им двигаться по светлому пути далее, оставшиеся сзади, образно говоря, купаются в отраженном сиянии их набожности.

— Гм, — буркнул Фостий. На первый взгляд это казалось разумным, но через секунду он поинтересовался:

— А чем же их отношения с теми, кто достиг большей святости, отличаются от отношений между любым крестьянином и вельможей?

Оливрия бросила на него возмущенный взгляд:

— Отличаются, потому что вельможи погрязли в продажности и думают только о своей мошне и своем… члене, поэтому и крестьянин, который служит такому вельможе, лишь еще глубже вязнет в болоте мирских соблазнов.