Тем не менее, подобное самоуничтожение было вплетено в саму фанасиотскую доктрину и становилось естественным для тех, у кого хватало мужества сделать последний, логически вытекающий из нее шаг. Если мир ощущений есть не более чем порождение Скотоса, то разве не логично будет взять и вытащить свою драгоценную и бессмертную душу из гниющего болота зла?

Фостий немного неуверенно повернулся к Оливрии:

— Каким бы он ни был святым, я не собираюсь ему подражать. Пусть мир не столь хорош, каким он мог быть, но покидать его таким способом мне противно как… даже не знаю… как если бы я убежал с поля битвы, где сражаются со злом, а не присоединился бы к сражающимся.

— Да, но тело само по себе есть зло, мальчик, — произнес Страбон. Выходит, он все-таки не спал. — Поэтому любое сражение с ним обречено на поражение. — Его глаза вновь закрылись.

— Многие согласились бы с тем, что в твоих словах много правды, Фостий, — тихо сказала Оливрия. — Я тебе уже говорила прежде, что у меня не хватит храбрости поступить так, как поступил Страбон. Но я подумала, что тебе следует увидеть его, чтобы возрадоваться и восхититься тем, на какие подвиги способна душа.

— Да, я его увидел, и это воистину чудо, — согласился Фостий. — Но есть ли здесь чему радоваться? В этом я не уверен.

Оливрия бросила на него суровый взгляд. Если бы она стояла, то наверняка уперла бы руки в бока, но сейчас лишь возмущенно выдохнула:

— Даже та догма, с которой ты вырос, оставляет место для аскетизма и умерщвления плоти.

— Верно. Когда кое-кто слишком любит этот мир, появятся толстые самодовольные священники, не имеющие права так называться. Но сейчас, увидев Страбона, я понял, что этот мир можно любить и недостаточно сильно. — Его голос упал до шепота, потому что Фостий не желал потревожить спящие мощи. На сей раз Страбон не отозвался.

Фостий с удивлением прислушался к собственным словам. «Я говорю совсем как отец», — подумал он. Сколько раз за свою жизнь во дворце он наблюдал и прислушивался к тому, как Крисп выруливает корабль империи на середину между схемами, которые могли привести к впечатляющему успеху или к еще более впечатляющему провалу? Сколько раз он презрительно фыркал, мысленно упрекая отца за подобную умеренность?

— То, что он делает, влияет только на него самого, — сказал Оливрия, — и обязательно подарит ему вечное блаженство в слиянии с Фосом.

— И это верно, — согласился Фостий. — То, что он делает с собой, затрагивает только его. Но если, скажем, один мужчина и одна женщина из четырех решат пройти светлый путь по его стопам, то это весьма повлияет на тех, кто отклонит подобный выбор. А к выбору Страбона, если я правильно понимаю, доктрина фанасиотов относится весьма благосклонно.

— Для тех, кому хватает силы духа последовать его примеру — да, — ответила Оливрия. Фостий перевел взгляд на Страбона, потом вновь на Оливрию и попытался представить ее обглоданное истощением лицо и ее ныне ясные глаза, бессмысленно и слепо шевелящиеся в глазницах. Он никогда не отличался яркостью воображения и зачастую считал это своим недостатком. Теперь же эта особенность показалась ему благословением.

Страбон закашлялся и проснулся. Он пытался что-то сказать, но кашель глубокий и хриплый, сотрясавший весь мешок с костями, в который он превратился, — не проходил.

— Грудная лихорадка, — прошептал Фостий на ухо Оливрии. Та пожала плечами.

Фостий решил, что если он прав, то ревностный фанасиот может умереть уже к вечеру, потому что откуда его истощенному телу взять силы для борьбы с болезнью?

Оливрия встала, собравшись уходить, и Фостий тоже с облегчением поднялся.