— Гм, — повторил Фостий. — Пожалуй, что-то в этом есть. — Интересно только, насколько много. Хороший вельможа, пусть и не фанасиот, помогает своим крестьянам пережить тяжелые времена неурожая, защищает от набегов, если живет неподалеку от границы, и не обольщает крестьянок. Он был знаком со многими такими вельможами и еще про многих слышал. Интересно, как забота о тех, кто от тебя зависит, соотносится с личными поисками святости? Благой бог наверняка это знал, но Фостий сомневался, что простому смертному по силам в этом разобраться.

Не успел Фостий высказать эти соображения вслух, как заметил знакомую личность из миниатюрного двора Ливания: того самого типа, что, кажется, был главным волшебником ересиарха. Даже немало прожив в Эчмиадзине, Фостий так и не узнал имени этого человека. Сейчас на нем был темный шерстяной кафтан со светлыми вертикальными полосками, а на голове — меховая шапка с наушниками, словно только что доставленная из степей Пардрайи.

Приветствуя Оливрию, волшебник коснулся лба, губ и груди, оценивающе взглянул на Фостия и проигнорировал Сиагрия.

— Он направляется к дому Страбона, — заметил Фостий. — Но что ему нужно от того, кто покинет этот мир через две недели, а то и завтра?

— Он приходит к каждому, кто решает покинуть материальный мир, — ответила Оливрия. — Но я не знаю почему. Если он столь же любопытен, как и большинство магов, то, наверное, хочет узнать как можно больше о будущем мире, оставаясь пока в этом.

— Может быть. — Фостий предположил, что, став фанасиотом, человек не перестает быть магом, кожевником или портным. — А как его, кстати, зовут?

Оливрия промолчала, явно не желая отвечать. Ее заминкой воспользовался Сиагрий:

— Он не любит сообщать людям свое имя — опасается, что им воспользуются в магических целях.

— Глупость какая. В таком случае жалкий он, должно быть, волшебник, — заявил Фостий. — Главного мага моего отца зовут Заид, и ему совершенно все равно, сколько людей будет знать его имя. Он говорит, что если маг не в силах защитить себя от магии имен, то нечего было и совать свой нос в магию.

— Не все волшебники так считают, — заметила Оливрия.

Поскольку столь очевидная истина не требовала комментариев, Фостий промолчал.

Через две-три минуты тип в полосатом кафтане вышел из домика Страбона. Вид у него был разочарованный, и он что-то бормотал себе под нос. Фостию показалось, что бормотал он не только на видесском, и задумался, не явился ли маг из соседнего Васпуракана. Из произнесенных им слов на родном языке Фостий уловил только одну фразу: «Старая сволочь еще не созрела».

Волшебник прошел мимо и удалился.

— Еще не созрел? — удивился Фостий, когда полосатый кафтан скрылся за углом. — Не созрел для чего?

— Не знаю, — ответил Сиагрий. — Я с магами не связываюсь, в дела их не лезу и не хочу, чтобы они лезли в мои.

Подобный подход был весьма разумен для любого и особенно, как подумал Фостий, для таких, как Сиагрий, чьи пути-дороги с большой вероятностью могли пересечься с интересами магов, особенно тех, кто занимался поисками внезапно исчезнувших предметов или людей. Фостий улыбнулся, поймав себя на непроизвольно возникшей озабоченности о головорезе, ставшем его тюремщиком. Сиагрий заметил его улыбку и ответил Фостию напряженным подозрительным взглядом. Юноша напустил на себя невинный вид, что оказалось нелегко сделать, потому что вину за собой он чувствовал.

— А как насчет пожрать? — сменил тему Сиагрий.