— Не знаю, — честно признался Фостий. — Я так плохо знаю город, что не могу представить, чем здесь можно заняться. «Не очень-то многим до того, как фанасиоты захватили город, а сейчас и того меньше», — предположил он.

— Тогда давай просто побродим и посмотрим, куда нас заведут ноги, — сказала Оливрия.

— Что ж, меня это устраивает.

Если не считать приглашения в камеру пыток, Фостия устроило бы любое предложение Оливрии. Ей удалось отделаться от Сиагрия, поэтому Фостий уже готов был увидеть, как посреди зимы на улицах прорастает трава, распускаются цветы и поют птицы.

Ноги завели их на улицу красильщиков. То, что эти люди шли по светлому пути, не помешало их лавкам насквозь пропахнуть протухшей мочой, совсем как лавкам красильщиков-ортодоксов в столице. У плотников-фанасиотов руки были покрыты такими же шрамами, а лица фанасиотов-пекарей были столь же постоянно красны от заглядывания в раскаленную печь, как и у их столичных коллег по профессии.

— Тут все выглядит таким… обычным, — заметил через некоторое время Фостий, в голове у которого вертелось совсем другое слово — «скучным». — Мне кажется, у большинства людей в жизни мало что изменилось после того, как они стали фанасиотами.

Эта мысль не давала Фостию покоя. По логике его размышлений ересь и ортодоксальность — пусть каждый определяет их по-своему, сейчас это неважно должны были быть различимы с первого взгляда. Но, поразмыслив, он усомнился и в этом. С какой, собственно, стати? Если не считать тех, кто выбрал путь Страбона, фанасиотам нужно же как-то существовать в этом мире, а возможных способов существования не так-то и много. Так что красильни наверняка воняют мочой и в Машизе, плотники иногда ранят руки долотом, а пекарям нужно иметь уверенность, что буханки в печи не подгорели.

— Разница в светлом пути, — сказала Оливрия. — В том, чтобы держаться от мира как можно дальше, не считать, будто богатство есть главная цель в жизни, и стремиться удовлетворять дух, а не низменные импульсы и потребности тела.

— Наверное, так, — согласился Фостий. Некоторое время они шли молча, пока Фостий обдумывал ее слова, потом сказал:

— Можно тебя кое о чем спросить? Пусть моя клетка разукрашена, но я прекрасно понимаю, что я здесь пленник и поэтому не хочу сердить тебя, но есть нечто, что мне очень хочется узнать, — если, конечно, ты не оскорбишься, отвечая мне.

Оливрия повернулась к нему. Ее глаза широко распахнулись от любопытства, а рот слегка приоткрылся. Она выглядела очень юной и прелестной.

— Спрашивай, — ответила она без промедления. — В конце концов, ты здесь для того, чтобы узнать как можно больше о светлом пути. А разве можно узнать, не спрашивая?

— Хорошо, спрошу. — Фостий немного подумал; вертевшийся в голове вопрос следовало сформулировать очень осторожно.

Наконец он заговорил:

— В комнате под храмом Дигена… то, что ты мне сказала, было…

— Ага! — Оливрия показала ему язык. — Я так и думала, что ты про это спросишь, — уж больно ты напоминал человека, который ищет золотой, упавший в заросли крапивы.

Фостий почувствовал, как его щеки краснеют. Судя по хихиканью Оливрии, его смущение не укрылось и от ее глаз. Несмотря на это, Фостий упрямо решил не отступать; в некоторых отношениях — хотя сам он стал бы это пылко отрицать — он очень напоминал Криспа.

— Ты меня тогда пыталась обольстить и что-то говорила о радостях любви, и что это никакой не грех.

— И что же? — уточнила Оливрия, утратив при виде его серьезности часть, но только часть, своей игривости.