На самом деле Фостию хотелось ее спросить, откуда она знала… или, если точнее, что она стала бы делать, если бы он лег рядом с ней и заключил ее в объятия. Но все же Фостий понимал, что в его нынешнем положении такие вопросы задавать небезопасно, и вместо этого спросил:

— Если ты настолько далеко прошла по светлому пути, как говоришь, то как могла ты такое заявлять? Разве это не противоречит всем принципам твоей веры?

— Я могу ответить тебе по-разному. Например, что это не твое дело.

— Конечно, можешь, и я попрошу у тебя прощения. Я ведь сразу сказал, что не хочу тебя оскорбить.

— Или же я могу сказать, — продолжила Оливрия, словно не расслышав его слов, — что поступила так, как принудили меня отец и Диген, а о правильности этого поступка предоставила судить им. — Оливрия подмигнула. Фостий знал, что она с ним играет, но что он мог поделать? — Или, — заговорила она далее со сводящим с ума притворством, — я могу сказать, что Фанасий благословлял притворство, если оно служит распространению правды, и что ты понятия не имеешь о моих истинных чувствах.

— Да, я этого не знаю. И как раз поэтому пытаюсь узнать, каковы твои истинные чувства. — Фостию казалось, будто он превратился в дряхлого старика, пытающегося поймать стрекозу без сачка. Он двигался напролом вперед, а Оливрия порхала, ускользала и время от времени пролетала так близко от кончика его носа, что у него даже глаза скашивались, когда он пытался ее разглядеть.

— Это лишь примеры моих возможных ответов, — заметила она, загибая для подсчета пальцы. — Если тебе захочется услышать и другие, то я могу сказать…

И тут Фостий не выдержал, словно старая лошадь, которая внезапно фыркнула и спугнула прекрасное сверкающее насекомое:

— О благой бог! Но ты можешь сказать правду?

— Да, могу. Я… — Но тут Оливрия покачала головой и отвернулась. — Нет, я ничего тебе не скажу, Фостий. Так будет лучше.

Ему захотелось вытрясти из нее правду, но она ведь не солонка.

— Почему? — взвыл Фостий, вложив в одно слово многомесячное отчаяние.

— Просто… потому что лучше мне этого не делать, — сказала Оливрия, все еще не поворачивая к нему головы, и тихо добавила:

— Думаю, нам уже пора возвращаться в крепость.

Фостий так не думал, но тем не менее пошел с ней. Во внутреннем дворике крепости стоял Сиагрий, разговаривая почти с таким же зловещим на вид типом, как и он сам. Заметив Фостия, бандит отошел от своего — сообщника? — и последовал за ним, словно вернувшаяся после коротких каникул тень. В каком-то смысле Фостий был почти рад увидеть его на привычном месте, потому что его первая короткая, но самостоятельная прогулка по Эчмиадзину завершилась совсем не так, как ему хотелось бы.

Ряса на груди Дигена была распахнута, обнажая ребра, похожие на перекладины веревочной лестницы. Бедра его стали тоньше коленей. Казалось, даже уши у него похудели. Но глаза сверкали по-прежнему дерзко.

— В лед тебя, фальшивое величество, — процедил он, когда в камеру вошел Крисп. — Ты мог бы послать меня к солнцу быстрее, но я только выигрываю. Выигрываю!

В глазах Криспа вспыльчивый священник более походил на проигравшего. Он и прежде был худ, а теперь выглядел как крестьянин из деревни, где три года подряд погибал урожай.

Если бы не зловеще притягательные глаза, он запросто сошел бы за скелет, отказывающийся снова превратиться в человека.

— Клянусь благим богом, — пробормотал Крисп, когда его осенила внезапная догадка, — теперь я понял тех мимов.