И он зашагал по коридору — куда более целеустремленно, чем когда выполнял поручения отца. Крисп призадумался — неужели и он сам был настолько горяч в семнадцать лет? Вполне вероятно, только сейчас ему было столь же трудно в это поверить, как Катаколону представить Криспа одним из собутыльников Анфима.

— Скоро мы двинемся вперед, — обратился Ливаний к своим бойцам, — чтобы и сражаться, и шагать по светлому пути. И мы не будем одиноки. Клянусь владыкой благим и премудрым, у нас будет лишь одна проблема — не раствориться среди тех, кто присоединится к нам. Мы разойдемся по всей стране, как степной пожар, пожирающий сухую траву; никто и ничто не сможет нас остановить.

Мужчины радостно закричали. Судя по их внешности, многие были пастухами с центрального плато: худощавые, с обветренными лицами, пропеченные солнцем люди, хорошо знакомые со степными пожарами. Вместо пастушьих посохов теперь они держали копья. Их нельзя было назвать самым дисциплинированным войском в мире, но фанатизм цементировал и куда более разрозненные отряды.

Фостий закричал вместе со всеми. Если бы он стоял в толпе молчаливый и угрюмый, его бы сразу заметили, а это в его планы не входило. Он взращивал в себе умение быть незаметным, как крестьянин выращивает редиску, и страстно мечтал, чтобы Ливаний позабыл о его существовании.

Ересиарх тем временем разошелся:

— Пиявки, засевшие в столице, думают, что смогут вечно сосать кровь нашей жизни. Клянусь благим богом, мы докажем им, что они ошибаются, и если светлый путь поведет нас через дымящиеся развалины дворцов, построенных на крови бедняков, то что ж — мы пройдем по этому пути.

Новые крики. На сей раз, присоединившись к ним, Фостий ощутил себя меньшим лицемером: именно чванливое богатство столицы подтолкнуло его к заигрыванию с доктринами фанасиотов. Однако речь Ливания была лишь разглагольствованием и ничем больше. Если какой император за последние несколько поколений и прислушивался к мольбам крестьян, то это был именно Крисп. Фостия тошнило, когда отец в очередной раз пересказывал, как сборщики налогов выжили его из деревни, но Фостий знал также, что этот опыт заставил Криспа желать, чтобы такое не произошло с другими.

— Мы и толстых священников подвесим за большие пальцы, — распалялся Ливаний. — Ведь это они подчищают то золото, до которого не дотянулся император. Разве Фосу нужно столько роскошных домов?

— Нет! — взревела толпа, и Фостий вместе со всеми. Несмотря ни на что, он до сих пор сочувствовал тому, что проповедовал Фанасий. Интересно только, сможет ли то же самое честно сказать Ливаний? Фостию теперь еще больше хотелось знать, насколько велика власть Артапана над лидером мятежников. В этом направлении он не продвинулся ни на шаг с того дня, когда они с Оливрией стали любовниками.

Едва мысль о ней мелькнула в голове, кровь быстрее побежала в жилах. Диген выбранил бы его за такие мысли или, скорее всего, отказался бы от такого неисправимого грешника и сенсуалиста. Но Фостию было все равно. В каждым днем он желал Оливрию все больше и больше — и знал, что она тоже его желает.

После того первого раза они ухитрились уединиться еще дважды: поздно ночью в клетушке Фостия, когда охранник храпел внизу, и в укромном коридорчике, высеченном в скале под крепостью. Обе встречи прошли почти с той же отчаянной торопливостью, как и первая; Фостий совсем не так представлял себе, как они с Оливрией станут заниматься любовью. Но эти украденные минуты уединения лишь еще больше воспламенили их.

Были ли его чувства любовью, которую воспевали в романах? Он мало что мог узнать о любви из первых рук; во дворце обычными явлениями были обольщение и гедонизм. Отец и мать, кажется, неплохо ладили, но Фостий был еще мальчиком, когда Дара умерла.